Читать книгу - "Влюбленные русские девушки на фоне лазурного французского неба - Лев Ханин"

он вообще настиг меня в Париже, когда я обретаюсь и совершаю свои маленькие подвиги в Шалон-Сюр-Марне?

– Константин Васильич, через одного выступаете вы! – теперь уже не зашептал, а почти закричал буденновец, захлебываясь слюной. Лесовой посмотрел на фото, перевернул его. Руки у него дрожали, и этот псих опять все заприметил. Но выражение его лица не было злым и торжествующим. Скорее буднично-деловое. Деловой псих. Новая порода, порожденная веком-волкодавом. На обороте фото только изящная темно-синяя печать Grand Hotel de Voyageur.

– Все. Я скоро выступаю. Было бы предложено. – Лесовой собрал свою волю в кулак. – Итак, вы живете в этом отеле? Я приду к вам. Когда снова приеду в Париж.

– Нет, не так и не «итак», – безумный пристальный взгляд снова стал деловым. – Я вам не нужен, и вы не придете. Не кормите меня завтраками. Это в моих интересах, точнее в интересах моей сестры, увидеть вас. Я приду к вам, когда мне будет удобно. Или приеду. У меня еще есть телохранители. Я надеюсь решить наши дела мирно. Основной пункт нетривиален. Но от вас много и не потребуется.

Буденновец показал на часы.

– Ступайте, Костя! Вот и часовой знает ваше имя, не только я. Я же вас позднее заслушаю. Нам предстоит интересный разговор.

– Но вы меня так заинтриговали. Нехорошо таким образом делать нервы, как говорили в Одессе при отступлении. Я, наконец, старше вас! Над старшими не издеваются. Напротив, их щадят.

– Наша встреча произойдет бардзо быстро, не волнуйтесь, пан Неханович, да ненамного вы меня старше, – почему-то с польским акцентом произнес сумасшедший. – Идите выступать. Ваш черед, – почти приказал этот странный тип. – И никогда не предлагайте мне выпить. У Николая Второго была шхуна «Трезвость». И это он ввел сухой закон. Он сдал вам, большевикам, трезвую страну. Успехов на ораторском поприще. Где уж нам до вашего Лейбы Бронштейна. Но и вы, славяне, на его фоне тоже вполне сойдете. Честь имею.

Сумасшедший первый повернулся к нему спиной и зашагал прочь, к метро. У Лесового еще мелко дрожали колени, когда он вошел в трактир и заставил себя вслушиваться в то, что говорил Троцкий.

Льва Давидовича специально попросили выступить, потому что из-за опоздания Лесового происходила заминка. Лесовой же от неприятного волнения почему-то слышал не все слова.

– Преследования франк-масонов в Португалии… 18‑й век, религиозная направленность, а вот 19‑й век… многие братья в Испании посвятили себя освобождению южно-американских … от владычества, за что поплатились. 20‑й век: братьями стали многие видные коммунисты, до 1922 года это не возбранялось. Марсель Кашен пробрался в … году (Лесовой не расслышал) в Россию и через своих братьев уговаривал в ложах повлиять на царя, заставить его… Антант Кордиаль. Он продолжил войну… Это стоило России свержения царя.

– Почему нельзя было после 1922 года, раз все так хорошо получилось? – выкрикнул с места какой-то наглый по виду тип, сидевший рядом с Лесовым и чем-то напоминающий ему недавнего собеседника с игрушечным пистолетом.

– Тише, – брезгливо поморщился Троцкий. Лесовой пересел поближе к нему, все-таки этот наглец-сосед по столику его чем-то запугал. – Впредь, если новые товарищи хотят участвовать в наших дискуссиях, просьба заранее зарегистрироваться и представить также заблаговременно свои тезисы. А я тут больше распространяться не буду, вот и Дмитрий Юрьевич пожаловали.

Троцкий кивнул ему и одновременно сделал козью морду, которую Лесовой интерпретировал однозначно: не вздумайте продолжать масонскую тему. Потеряв этот выигрышный мотив выступления, Лесовой выступил крайне бледно и невразумительно. Даже хуже, чем обычно. Никто его за блестящего оратора не держал, ему все прощали за его тяжелую молодость с партизанскими набегами и контузиями, но Лесовой был вконец убит. Он даже сразу забыл, что там наплел, точнее, напел в своей короткой речи. Отрадно, что за ним выступал еще один человек, который его выгодно для себя отнюдь не оттенил: это был высокий сутулый старик, в прошлом вроде бы профессор социологии, он тоже нес пургу в позднетроцкистском стиле плюс говорил слишком драматично и замедленно, короче, склеротичный старик, оторвавшийся от корабля современности.

Однако, когда уже все покончили с речами и прениями, когда стали подавать закуску и выпивку и даже пригласили на сцену скромный, немудрящий квартет музыкантов, высокий старик подошел к страждущему напиться Лесовому и участливо спросил: «Что с вами?» Больше к нему никто не подходил. У Лесового денег почти не было. Из гостиницы он откровенно удрал, надеясь успеть на полуночный поезд.

– Давайте пересядем за двухместный столик, вот за тот, как раз освободился. Лучше, чтобы никто не подслушивал. Я знаю, вы тут редко бываете, я только видел вас, но не знаю. Щербинский, – протянул ему старик чуть дрожащую руку. Если бы старик вскоре так назойливо не выпоил ему полстакана беленькой, Лесовой ни за что не вынул бы из кармана это зловещее фото.

– Боже, какое совпадение! – произнес старик и вдруг заплакал. – Извините. К старости человек становится сентиментальным. Вы же видели, я не пил.

Хитрый Щербинский и правда не пил. Чехов писал, что не пьют, не курят и не волочатся за женщинами только отъявленные негодяи. Однако любят признанные классики упрощать жизнь, а потом учить читателя нравственности и внутренней, так сказать, свободе. Какая пошлость.

– Это мой сын, – важно, картинно прижав фотографию к груди где-то напротив сердца, погладив и прижав ее к старому, чем-то нафталинным пахнущему пиджаку, проскандировал Щербинский.

Глава вторая

Лето 1918 г. Бийск, Россия

Николай Щербинский, проведя полтора года в военных госпиталях Великой войны простым санитаром, затем проведя полтора тоже года (симметрии его всегда пугали) в самом сердце революции – Петрограде – и возненавидев эту революцию, стал выглядеть почти старичком. Эдаким мальчиком-старичком. Хотя при всем его старообразии ему было всего 20 лет.

Если рассматривать его деятельность сугубо последовательно, он: перевязывал раненых, кормил их с ложечки, научился махом делать корпии, выносил и хоронил трупы, заразился испанкой и чудом выжил, тосковал по маме и по сестре и еще по одной девушке, с концом исчезнувшей, демобилизовался после испанки, уже когда все рушилось, но успел получить из рук государя георгиевского кавалера, видел бои, смерти, холод и убийственную жару. Зарекался не слушать, но не мог не слушать рассказы о сплетенных в смертельной схватке телах женщин из батальона смерти, защищающих Зимний…

Для одного юноши, хрупкого и такого странного, мало приспособленного к жизни, все это было чересчур. Перед самой поездкой в Бийск заболел возвратным тифом, очень тяжело. Еле выжил, но выжил же. Он мечтал о своем особом предназначении, но