Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

его яблонями. Магистра Элвин с её измерениями. Профессора Таэрина с его монографиями.

Целый мир. Наш мир. Построенный из книг и тишины, из чая и варенья, из чешуи и чернил, из мурчания и четвергов.

Наш.

Глава 48. Книга с пустыми страницами (последняя запись, которая не последняя)

Вечер. Третья годовщина (плюс один день, потому что вчера мы заснули на крыльце и забыли о дате, и Вейрен утром сказал «мы пропустили», а я сказала «ничего, наверстаем», и он улыбнулся, и мы наверстали — чаем и тишиной).

Я сижу за столом. С пером. С чернильницей. С нашей книгой — третьей (вторая заполнилась; третья — новая, в свежей чешуйной обложке, пульсирующей и тёплой).

Пишу.

«Третий год. Тысяча девяносто шесть дней (я всё-таки посчитала; привычка библиотекаря сильнее философии «зачем считать»).

Вейрен спит. Мурчит. Стены вибрируют. Коты (семеро) свернулись на полу, на подоконнике, на столе, на моём стуле (я встала, чтобы писать стоя, потому что рыжий категорически отказался двигаться).

Кристалл на полке — мерцает. Книга — первая, та, с чешуйной обложкой, тёплая и пульсирующая, — лежит рядом с нашими книгами. Три обложки. Три сердцебиения. Его прошлое, наше настоящее, наше будущее.

Метка на моём запястье — светится в темноте. Тёмно-золотая. Маленькая чешуйка — его чешуйка — под моей кожей. Часть его. Во мне. Навсегда.

Я думаю о том, с чего всё началось. О секторе Д-17. О полке, за которой спряталась книга. О тепле, которое я почувствовала пальцами — и не смогла отпустить.

О слове «ты» на первой странице. О том, как буквы расцветали под моими пальцами, тёмно-золотые, чуть неровные, с наклоном влево.

О том, как я читала ночами, при свече. О том, как плакала. О том, как смеялась. О том, как приняла решение — в четверг (потому что четверги существуют для того, чтобы переворачивать жизни).

Обо всём.

И думаю — стоило ли?

Глупый вопрос. Он стоял у водопада тысячу лет назад и задавал тот же вопрос. И ответ — тот же. Нет. Не стоило. Ничто не стоит тысячи лет одиночества. Ничто не стоит одинокого четверга, когда ты находишь книгу, которая знает цвет твоих глаз.

Но.

Но — мы здесь. Вопреки «не стоило». Вопреки логике, математике, здравому смыслу. Вопреки тысяче шестьсот годам и двадцати шагам связи аэль. Вопреки розовым ушам и несъедобным снежкам и пяти сломанным стульям.

Мы — здесь.

И впереди — страницы. Пустые. Ждущие.

Не ожиданием. Нет. Ожидание — кончилось. Кончилось в четверг, в секторе Д-17, когда мои пальцы коснулись тёплой обложки и мир — расцвёл.

Впереди — жизнь. Наша. С чаем и вареньем, с каталогами и кристаллами, с полётами и дождями, с мурчанием и четвергами. С мамой и папой, и мастером Рувеном, и Оэной, и Тарменом. С семью котами и светящимися рыбками.

С ним.

С Вейреном. С моим драконом. С тем, кто ждал тысячу шестьсот лет и не сдался. С тем, кто снял чешуйки с собственного тела и сделал обложку для книги, которая нашла меня. С тем, кто считает оттенки моего смеха (двадцать девять на данный момент) и мурчит во сне (и отрицает).

С тем, кто сказал «люблю» — и это слово стоило шестьсот лет тренировки, и тысячу лет каменного сна, и целую вечность ожидания.

С тем, кто — мой. Как солнечный свет. Как воздух. Как стук собственного сердца.

Мой.

И я — его.

Лиара Тэсс. Библиотекарь. Серые глаза. Чернильный палец. Двадцать пять лет (плюс три года с драконом, которые считаются за тридцать, потому что каждый день — как десять).

Вейрен Тиэль. Дракон. Серебристо-синие глаза. Горячие руки. Тысяча шестьсот три года (плюс три года со мной, которые — он говорит — считаются за тысячу, потому что каждый день — как целая жизнь).

Мы.

Книга с пустыми страницами — больше не пуста.

Но и не закончена.

Потому что истории — не заканчиваются.

Истории — продолжаются.

Страница за страницей.

Четверг за четвергом.

Тепло за теплом.

Всегда.»

Я ставлю точку. Закрываю книгу. Обложка — тёплая. Пульсирует.

Ложусь рядом с ним. Прижимаюсь к его рёбрам. К имени.

Он мурчит. Стены вибрируют.

И я засыпаю.

С улыбкой.

Двадцать девятой.

Эпилог. Письмо, которое он написал до моего рождения (и которое я прочла после того, как полюбила)

Я нашла его случайно. На пятый год — в трещине между камнями, в гроте за водопадом, за надписью «Для неё». Маленький свиток. Свёрнутый в трубочку. Перевязанный ниткой из его волос — тёмно-синей, серебристой на кончике.

Развернула.

Его почерк. Тёмно-золотой. С наклоном влево. Но — не тот, которым он писал дневник. Другой. Крупнее. Неровнее. Как будто рука дрожала. Как будто тот, кто писал, — плакал.

Дата — не стояла. Но по чернилам, по пергаменту, по тому, как выцвели края, — я поняла: давно. Очень давно. Может, за столетие до его сна. Может — за два.

Письмо.

Не для дневника. Не для книги. Для меня. Лично. Одному человеку, которого он не знал, не видел, не мог представить — но любил. Уже тогда. Уже — всем сердцем.

«Тебе.

Я не знаю, как тебя зовут. Не знаю, какого цвета твои глаза (хотя мне кажется — серые; почему-то мне кажется — серые). Не знаю, высокая ты или маленькая, тихая или громкая, смелая или осторожная. Не знаю, любишь ли ты книги (я надеюсь; я очень надеюсь, что любишь, потому что если нет, то мы с тобой будем странной парой — дракон-книжник и кто-то, кому книги безразличны; но даже если так, — я буду читать тебе вслух, и ты полюбишь, потому что мой голос, говорят, убаюкивающий, хотя Алтейр говорит "занудный", но Алтейру я не верю).

Я пишу это письмо, сидя в гроте. Том самом, за водопадом. Рыбки светятся. Вода поёт. Камень подо мной — тёплый от моего тела. Или мне кажется.

Сегодня мне исполнилось пятьсот лет. Полтысячи. Половина тысячелетия. И ты — по-прежнему далеко. По-прежнему — "когда-нибудь". По-прежнему — мечта, которая не обретает лицо, как бы я ни старался.

Я устал.

Нет. Неправда. Вычеркни (я не вычёркиваю, потому что хочу быть честным, даже в тех местах, где честность — некрасивая).

Я не устал. Я — боюсь. Боюсь, что ошибся. Что имя на рёбрах — ошибка. Сбой. Мутация. Что нет никакой аэль. Что я жду пустоту — и пустота — всё, что получу.

Но потом —