Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

генеалогиях. Здесь. На этих камнях. В этих гнёздах. В этих кристаллах. Они жили, дышали, летали, любили — здесь.

И ушли.

Но следы — остались.

И он — нашёл.

Мы провели на Аэн-Лорисе три дня. Я каталогизировала (привычка — не болезнь, а образ жизни). Описывала руины, кристаллы, находки. Вейрен — молчал. Ходил. Трогал. Слушал — камни, которые помнили.

На третий день — нашёл кое-что. В одном из гнёзд — под завалом камней, под слоем земли и мха — маленький свёрток. Ткань — истлевшая. Внутри — кристалл. С записью.

Не Серенис. Другой голос. Мужской. Молодой. Звонкий.

Алтейр.

«Вейрен. Братишка. Если ты это слышишь — значит, проснулся. Значит — она пришла. Значит — всё не зря. Я оставляю это здесь, на Аэн-Лорисе, потому что знаю: ты найдёшь. Когда-нибудь. Может, через сто лет. Может, через тысячу. Но найдёшь. Потому что ты — Тиэль. А Тиэли...»

— Не сдаются, — прошептал Вейрен. Одновременно с голосом Алтейра, который произнёс то же самое.

И дальше — Алтейр говорил. Долго. О своей жизни после ухода Вейрена в серый сон. О детях. О Ниэль — о её смехе, о её золотых крыльях, о том, как она умерла — тихо, во сне, с улыбкой (как все Тихие Сумерки). О сорока двух годах одиночества. О том, как он приходил на Аэн-Тарис — каждый год, раз в год — и стоял перед щитом, и говорил: «Подожди, братишка. Она идёт. Я чувствую.»

И последнее: «Я не жалею. Ни об одном дне. Ни об одном часе. Ни об одной слезе. Жизнь — стоит. Вся. Целиком. Даже та часть, которая — больно. Особенно та часть, которая — больно. Потому что боль — доказательство того, что ты любил. А если ты любил — ты жил.

Живи, Вейрен. Люби. И — смейся. Громко. Как я. Даже если Тихие Сумерки этого не одобряют.

Твой брат.

Алтейр.»

Вейрен плакал. Не тихо — громко. Впервые. С рыданиями, которые шли из глубины — из рёбер, из имени, из того места, которое помнило всё. Он сидел на камнях руин, среди кристаллов, среди следов своего мёртвого клана, и плакал, и золотые слёзы текли по щекам, и каждая — засыхала маленькой звездой.

Я села рядом. Обняла. Держала. Молчала.

Потому что некоторые вещи нельзя утешить. Можно только — быть рядом.

И я — была.

Глава 47. Третий год (и всё, что мы построили)

Три года. Тысяча девяносто пять дней. Если считать в четвергах — сто пятьдесят шесть.

Я перестала считать дни. Потому что — зачем? Дни не нужны, когда ты — в нём. Когда каждый день — страница, которую мы заполняем вместе. Когда счёт — не важен, а важно — содержание.

За три года мы построили — не только дом и кухню. Мы построили — жизнь. Настоящую. С распорядком, привычками, ритуалами, ссорами (да, мы ссорились; не часто, но ссорились; в основном из-за пустяков — он ломал стулья, я забывала закрывать чернильницу, он ходил босиком по мокрому полу и оставлял горячие следы, я слишком громко пела в душе, и его драконий слух страдал; ссоры длились минуты, потому что связь аэль не позволяла долго; обиду чувствовали оба, и оба — не могли её выдержать).

Библиотека была каталогизирована — полностью. Три зала. Двадцать три тысячи четыреста семнадцать единиц хранения. Семь томов каталога. Указатели: по авторам, по эпохам, по языкам, по темам. Мастер Рувен, получивший копию, написал: «Это — лучшая библиографическая работа, которую я видел за шестьдесят лет. Ты превзошла учителя. Я горд и уязвлён одновременно.»

Сад Серенис — цвёл. Травы росли, цвели, благоухали. Мама, приехавшая в третий раз, осмотрела сад и сказала: «Хорошая свекровь была бы.» И Вейрен — улыбнулся. Впервые при маме — полной улыбкой, обеими сторонами. Мама — охнула. Потом — отвернулась. Потом — протянула ему банку варенья и сказала: «Ешь. Худой.»

Тармен стал — частью нашей жизни. Не гостем, не посыльным — частью. Он прилетал каждые десять дней. Привозил почту, продукты, новости. Привозил котов (шестой и седьмой — да, популяция росла; остров становился кошачьим раем). Сидел с Вейреном молча, часами. Пил чай. Уходил.

Но однажды — остался. На два дня. Потому что — сломал крыло. В потоке, на полпути к Аэн-Тарису. Не серьёзно — трещина, которая срастётся за неделю. Но лететь — не мог.

Два дня Тармен жил у нас. В доме. На полу (мы постелили ему матрас, но он предпочёл пол; привычка полукровки). И эти два дня были — хорошими. Не потому что случилось что-то особенное. Потому что — трое. Трое вместе. За столом. За чаем. За тишиной, которая вмещала троих.

Тармен рассказывал. Впервые — о себе. О своей жизни. О своих родителях — мать-человек, отец-дракон из клана Каменных. О детстве — между двумя мирами, ни в одном из которых он не был — целиком. О полётах — рваных, болезненных, но — полётах. О котах — единственных существах, которые принимали его таким, какой он есть, без вопросов и без условий.

И о женщине. О той, которую он упоминал, когда мы впервые встретились: «Однажды кто-то ждал меня. И я не пришёл вовремя.»

Её звали Ирэн. Человек. Обычная. С зелёными глазами и привычкой смеяться слишком громко. Она ждала его. На маленьком острове, в маленьком доме. А он — улетел. На экспедицию. На три месяца. И когда вернулся — дом был пуст. Она ушла. Не потому что разлюбила. Потому что устала ждать.

«Три месяца, — сказал Тармен. — Три. Не тысячу лет. Три месяца. И она не выдержала. Потому что люди... — Он посмотрел на меня. — Люди не умеют ждать. Не потому что слабые. Потому что — короткие. У людей мало времени. Каждый месяц ожидания — как год для дракона.»

Он замолчал. Погладил рыжего кота. Потом — сказал:

«Ты — другая. Ты не ждала. Ты — пришла. Сама. Через полмира. На полукровке с рваными крыльями. И нашла его. И осталась.»

Пауза.

«Я рад. Что ты — другая.»

Я ничего не ответила. Просто положила руку на его плечо. И Вейрен — положил руку на другое. И мы сидели — трое. В тишине. В тепле.

Три года — и жизнь, которую мы построили, вмещала не только нас. Вмещала Тармена с его котами. Мастера Рувена с его письмами. Оэну с её хаотичными открытками. Маму с её вареньем. Папу с