Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Как хранители. Как существа, которые знали: здесь происходит что-то важное.

Я нашла вещь, которая изменила всё, — на четвёртом месяце работы во втором зале. Маленький ящик, деревянный, резной, спрятанный за стопкой фолиантов в дальнем углу. Внутри — свитки. Тонкие, хрупкие, свёрнутые в трубочки и перевязанные нитками. Двенадцать свитков.

— Что это? — спросила я.

Вейрен посмотрел. Его лицо — изменилось. Не драматично. Тонко. Как рябь на воде от камешка.

— Записи матери, — сказал он. Тихо. — Серенис. Её исследования. Она была... — Он искал слово. — Необычной. Для целительницы. Она не просто лечила. Она — изучала. Записывала. Анализировала. Пыталась понять — как работает связь аэль. На физическом уровне. На магическом. На клеточном.

Я развернула первый свиток. Почерк — мелкий, аккуратный, с наклоном вправо (в отличие от Вейрена, который писал влево). Язык — древнедраконий, но с вкраплениями терминов, которых я не встречала.

— Переведёшь? — попросила я.

Он переводил неделю. Каждый вечер, после ужина, мы садились за стол, и он читал вслух, а я записывала. Его голос — низкий, вибрирующий, со странной нежностью, которая появлялась каждый раз, когда он произносил слова своей матери.

Серенис исследовала связь аэль. Не как мифологию, не как поэзию — как науку. Она измеряла. Записывала данные. Проводила эксперименты (на себе и на отце Вейрена, которые были связанными). Она открыла — или, по крайней мере, выдвинула гипотезу — что связь аэль — не магия. Или не только магия. Она — биологическая. Структурная. На уровне чешуи, на уровне костей, на уровне того, что она называла «глубинный узор» — рисунок, невидимый глазу, но ощутимый телом, который формируется при рождении дракона и определяет, кто будет его аэль.

Глубинный узор. Как отпечаток пальца, только — на рёбрах. И у каждого узора — пара. Комплементарный узор. Как ключ и замок. Как берега реки.

Серенис нашла способ визуализировать узор. С помощью кристаллов. Тех самых — мерцающих, голубовато-серебристых. Она открыла, что определённые кристаллы резонируют с узором, и если приложить кристалл к рёбрам дракона, узор — проступает. На коже. Как татуировка. Временно — на несколько минут, — но видимо.

— Ты видел свой узор? — спросила я.

— Нет. Мать умерла, прежде чем... — Он замолчал. Потом: — Прежде чем успела мне показать.

Я посмотрела на кристаллы на стенах пещеры. Те самые. Мерцающие. Голубовато-серебристые.

— Хочешь увидеть? — спросила я. Осторожно. Потому что это было — личное. Интимное. Как просьба раздеться. Только — глубже.

Он смотрел на меня долго. Потом — кивнул.

Я взяла кристалл со стены. Маленький, прохладный, мерцающий. Подошла к нему. Он расстегнул рубашку — медленно, без розовых ушей, без смущения. Серьёзно. Как перед ритуалом. Приложила кристалл к его рёбрам. К левой стороне. Там, где сердце.

Кристалл вспыхнул. И на его коже — проступил узор.

Я — задохнулась.

Узор был — моим лицом. Нет. Не лицом. Моей — сутью. Переплетением линий, завитков, петель, которые складывались не в портрет, но в ощущение. В запах книг. В вкус мятного чая. В звук смеха (все двадцать семь оттенков). В прикосновение чернильного пальца. В серый цвет глаз.

Всё это — на его рёбрах. Под кожей. В кости. С рождения.

С рождения он носил меня — на рёбрах. Не имя (имён ещё не было — я ещё не родилась). Ощущение. Предчувствие. Обещание.

Я плакала. Он — тоже. Золотые слёзы на его щеках и обычные, солёные, человеческие — на моих. Кристалл мерцал между нами, и узор горел на его рёбрах, и метка горела на моём запястье, и мир — целый мир — сжался до размера этой комнаты, этого мгновения, этого прикосновения.

— Вот так выглядит любовь, — прошептала я. — На физическом уровне. На клеточном. На том, который глубже слов.

Он прижал мою руку к своим рёбрам. Поверх узора. Мои пальцы легли точно — как ключ в замок. Как берег реки. Как ответ на вопрос, заданный тысячу шестьсот лет назад.

И узор — вспыхнул ярче. Потому что ключ нашёл замок. Потому что берега сомкнулись. Потому что вопрос получил ответ.

Наконец.

Глава 43. Письма из другого мира (и одно — из нашего)

Тармен привозил почту раз в две недели. Привозил в мешке, перекинутом через шею (в драконьей форме), и вываливал на крыльцо, как Дед Мороз вываливает подарки. Писем было — много. Всегда. Потому что мир помнил о нас, даже если мы иногда забывали о мире.

Мастер Рувен писал регулярно — раз в неделю, аккуратным, мелким почерком на бежевой бумаге с водяными знаками академической библиотеки. Его письма были — деловыми, сухими, информативными. Новые поступления. Кадровые изменения. Результаты реставрации. Но в конце каждого — приписка. Короткая. Личная.

«Надеюсь, ты не забываешь проветривать пергаменты. Влажность в подземных залах — враг номер один. Помни: сухой воздух — живой пергамент.»

Или: «Новая студентка пришла в архивное крыло. Напоминает тебя. Такие же кривые каталожные карточки. Только глаза — зелёные.»

Или — однажды, без контекста, без объяснений: «Я горжусь тобой.»

Я плакала над этим письмом. Тихо. В подушку. Вейрен проснулся (конечно, проснулся; связь аэль не знала тишины), обнял, не спрашивая. Знал. Чувствовал.

Оэна писала — хаотично, бессистемно, как жила. Её письма были — большими, на нескольких листах, исписанных вдоль и поперёк, с рисунками на полях (карты, конечно; Оэна рисовала карты на всём, включая салфетки и рецепты мамы). Она рассказывала — о новых экспедициях, о новых открытиях, о новом парне (каждый месяц — новый; Оэна влюблялась так же хаотично, как писала).

«...и представляешь, он оказался полудраконом из клана Огненных, и когда он злится, его уши краснеют, БУКВАЛЬНО КРАСНЕЮТ, как угли, и я подумала — это же как у Вейрена, только наоборот, у Вейрена розовеют, а у этого — краснеют, и я решила — это знак, и мы поцеловались, и у него изо рта пошёл дым, и я сожгла ресницы, и больше мы не виделись...»

Оэна. Неизменная. Прекрасная. Абсолютно сумасшедшая Оэна.

Магистр Элвин писала — раз в месяц. Коротко. По делу. Результаты исследований. Вопросы. Просьбы (измерить магический фон Вейрена в определённых условиях, собрать образцы кристаллов, зафиксировать изменения в защитном поле острова).

И — мама. Мама писала каждый день. Каждый. Без исключений. Короткие, тёплые, пахнущие хлебом (она прятала в конверт веточку розмарина — «от простуды»).

«Лиара. Вчера соседка Марта спросила, как ты. Я сказала — хорошо. Она спросила — где. Я сказала — далеко. Она спросила — с кем. Я сказала — с кем