Читать книгу - "Книга с пустыми страницами - Ольга Ларская"

Глава 40. Эпилог, который не эпилог (потому что истории не заканчиваются)

Это не конец. Не ставьте точку. Не закрывайте книгу (ни первую, ни вторую, ни третью — а третья будет, потому что вторая уже заполнилась, и Вейрен снял ещё несколько чешуек, и переплёл, и обложка была тёплой, и пульсировала, и я сказала: «Сколько книг ты собираешься мне сделать?» — а он ответил: «Столько, сколько ты проживёшь» — и замолчал, и я поняла, что он думает о том, чего мы ещё не обсуждали: о том, что я — смертна, а он — нет, и мои годы — песчинки рядом с его столетиями, и однажды... но мы не обсуждали, и сейчас — тоже не будем, потому что это — не тот разговор, и не тот день, и не тот четверг).

Сейчас — утро. Раннее, розово-золотое, пахнущее яблоками и мятой. Я сижу на крыльце нашего дома. Того самого — маленького, деревянного, с новой крышей, с новой кухней, с расширенной кроватью, со скрипучим полом, который скрипит «привет» каждый раз, когда я ступаю.

Вейрен — внутри. Заваривает чай. Мятный. С мёдом. Идеальный. Я слышу, как он двигается по кухне — осторожно, тихо, стараясь не задеть полки (которые он повесил слишком низко, потому что рассчитывал на свой рост, а не на человеческий). Слышу, как чайник свистит. Как он наливает. Как несёт кружку ко мне — шаги, тихие, босые, по деревянному полу.

Он выходит. Ставит кружку рядом. Садится. Молча.

Я пью чай.

Он смотрит на облака.

Коты дерутся за рыбью кость (откуда рыба? Светящаяся? Они всё-таки поймали одну и не знают, что с ней делать).

Водопад поёт.

Кристаллы мерцают.

Ирисы — цветут. Чёрные, вызывающе чёрные, пахнущие ночью после дождя.

И я думаю.

Я думаю о том, что произошло. О четверге, который изменил всё. О книге, которая лежала в щели за стеллажом и ждала мои пальцы. О тексте, который расцветал под моими руками, как цветок, как рассвет, как улыбка. О почерке с наклоном влево. О словах, от которых я не спала ночами.

О нём.

О Вейрене. О драконе, который ждал тысячу шестьсот лет. О существе, которое снимало с себя чешуйки и переплетало книги, и писало дневники, и пело каждый вечер на балконе, и строило дом с деревянным полом, и считало вещи, которые хочет мне показать.

О том, кто сказал: «Люблю» — и это слово стоило шестьсот лет тренировки.

О том, кто мурчит во сне (и отрицает).

О том, кто считает оттенки моего смеха (двадцать шесть на данный момент).

О том, кто снял для меня щит. Не только магический — вокруг острова. Но и тот, внутренний, — вокруг себя. Вокруг своей тысячелетней одинокой души.

И я думаю: стоило ли оно того? Тысяча шестьсот лет одиночества — ради этого? Ради чая на крыльце, и скрипучего пола, и котов, и варенья?

И я знаю ответ. Знаю, потому что чувствую его — через связь, через рёбра, через мост, который соединяет нас, как берега реки.

Нет. Не стоило. Ничто не стоит тысячи шестьсот лет одиночества. Никакой чай. Никакой закат. Никакое «люблю».

Но он ждал. Не потому что стоило. Потому что — не мог иначе. Потому что его рёбра горели моим именем, и каждый вдох был напоминанием, и каждый выдох — ожиданием.

И я пришла. Не потому что обязана. Не потому что связь велела. Потому что — захотела. Потому что книга лежала в моих руках, тёплая и пульсирующая, и его слова расцветали под моими пальцами, и я — не могла не прийти.

Два «не мог». Два «потому что». Два упрямых, безумных, иррациональных решения — его и моё. Одно — длиной в тысячу шестьсот лет. Другое — длиной в несколько дней. Но оба — одинаково важные. Одинаково сумасшедшие. Одинаково правильные.

Потому что любовь — не арифметика. Любовь — не обмен. Не «я ждал тысячу лет, а ты — всего неделю, значит, я люблю больше». Нет. Любовь — не измеряется временем. Любовь измеряется — решением. Каждый день. Каждое утро. Каждый раз, когда ты можешь уйти, и не уходишь. Каждый раз, когда ты можешь отвернуться, и не отворачиваешься.

Каждый четверг.

Вейрен сидит рядом. Смотрит на облака. Его рука — на скамейке, рядом с моей. Не касается. Не держит. Просто — рядом. Как обещание. Как маяк.

Я касаюсь его руки. Кончиками пальцев. Тех самых, которыми два года назад коснулась страницы в секторе Д-17 — и мир расцвёл.

Он поворачивает голову. Смотрит на меня. Серебристо-синие глаза, вертикальный зрачок, который расширяется при виде меня — каждый раз, каждый день, каждое утро, как будто он видит меня впервые. Как будто каждый раз — чудо.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе, — говорит он. И в этом «доброе» — всё. Всё, что он писал тысячу шестьсот лет. Всё, что он не мог сказать шестьсот из них. Всё, что он чувствует — сейчас, здесь, в этом утре, в этом чае, в этих облаках.

Я улыбаюсь.

Двадцать седьмой.

И он — улыбается.

Обеими сторонами. Со складочками. С зубами. С глазами, которые горят — серебром и синевой, и нежностью, и счастьем, и покоем.

И мы сидим. На крыльце. В утреннем свете. На острове, который плывёт по небу. В доме, который он построил для меня тысячу лет назад.

И книга на полке — тёплая.

И пульсирует.

И страницы — впереди.

Пустые.

Ждущие.

Наши.

Глава 41. Чешуйка, которая светится (и разговор, которого нельзя избежать)

Однажды ночью я проснулась от света. Не от утреннего — от другого. Тёплого, тёмно-золотого, мерцающего. Свет шёл — от моей руки. Вернее — от запястья. Там, где Вейрен иногда целовал (осторожно, едва касаясь губами, как целуют хрупкие вещи), на коже — светилась точка. Маленькая. Размером с чечевичное зерно. Тёмно-золотая. Мерцающая в такт сердцебиению.

Я посмотрела на неё и не поняла.

Вейрен спал. Мурчал (стены вибрировали). Его рука лежала на моей талии — тяжёлая, горячая, с тёмными ногтями, которые во сне удлинялись, становясь почти когтями.

Я повернула запястье. Точка переливалась. Не болела. Не чесалась. Просто — была. Маленькая чешуйка света под кожей.

Чешуйка.

Я похолодела.

Утром — показала. Вейрен посмотрел. Его лицо стало — каменным. Не в переносном смысле — буквально: кожа побледнела до синевы, скулы заострились, глаза превратились в два серебристых камня. Драконий инстинкт. Защита.