Читать книгу - "Gold Dust Woman - Мэнди Бэкс"

Улыбка Тристана становится шире.

— Ты ездил с ними на гастроли?

Он качает головой.

— Меня нанимали журналы, а не группы. Я ездил с группой только в том случае, если журнал готовил о ней материал. В остальных случаях меня отправляли на концерты по всей стране, и я сам прокладывал свой маршрут.

— Везунчик, — говорю я с легкой завистью. Но, если честно, не знаю, смогла бы я представить себя вдали от Блу и теть так надолго. — Ты, наверное, часто уезжал. Семья не скучала?

— Родители умерли еще до того, как я начал карьеру. Отец, когда я был ребенком, мама, когда мне было двадцать.

Я этого не знала. И теперь думаю, не был ли Тристан таким же одиноким при жизни, каким остается после смерти.

— Мне жаль.

— Это было давно, — отвечает он, и мягкость его выражения, в котором нет ни следа боли, снова напоминает мне, сколько он знает о жизни и смерти. Он — доказательство того, что смерть не всегда означает конец.

— А братья или сестры?

— Я единственный ребенок.

— Не представляю, каково это. Я вылезла из утробы и сразу же намертво прицепилась к Блу, — говорю я.

Он смеется. Глубокий, теплый звук, который я чувствую от самых ступней до груди.

— Вы с сестрой такие милые вместе.

— Это правда.

— И пугающие.

— Тоже правда.

— Ей повезло, что ты рядом, — говорит Тристан.

Его искренность бьет прямо в живот, и внутри меня словно разлетаются бабочки — новое для меня чувство.

— Думаю, от меня у нее больше головной боли, чем чего-либо еще, — смеюсь я, пытаясь отмахнуться. — Типичная младшая сестра.

— Ты совсем не типичная, — отвечает он, и выражение его лица вдруг становится серьезным, почти напряженным. — И она не должна заставлять тебя чувствовать себя ее головной болью.

— Да она безобидная. Я и сама не ангел по отношению к ней.

Я выросла младшей в семье с отсутствующим отцом и вечно занятой матерью. Практически меня воспитывали сестра, которая сама была еще слишком молода, чтобы растить ребенка, и мои тети. Все трое всегда чрезмерно меня опекали, и это, образно говоря, было камнем в моем ботинке столько, сколько я себя помню. Сколько бы я ни доказывала, что вполне способна сама о себе позаботиться и умею быть ответственной, это ничего не меняет.

Так что новый защитный тон Тристана, по идее, должен был бы меня раздражать. Но исходя от него… он ощущается иначе. Это не та опека, которая подразумевает, что я ни на что не способна. Скорее, он считает, что мои способности просто недостаточно ценят. И это приятно.

Начинается следующая композиция на пластинке, и уже на первой ноте фортепиано мы оба вздыхаем и одновременно произносим:

— Обожаю эту песню.

«Songbird». Одна из самых романтичных песен, когда-либо написанных.

Тристан улыбается, отталкивается от стены и одним длинным шагом подходит ко мне. Протягивает руку.

— Потанцуешь со мной?

Я смотрю на его руку и пытаюсь справиться с головокружительным восторгом, который поднимается внутри меня.

— А мы можем?

— Что-нибудь придумаем, — отвечает он с понимающей ухмылкой.

Несмотря на все его вчерашние разговоры о том, как он нервничает рядом со мной, сейчас от этого волнения не осталось ни следа. Он уверен в себе, а свет в его глазах зажигает во мне искры, ничуть не помогая унять беспокойство, мучившее меня весь день. Нет, выражение его лица только все усугубляет.

Я беру его за руку и вздрагиваю от мягкого статического электричества его энергии на коже. Другой рукой он обхватывает меня за талию, устраивая длинные пальцы на пояснице. Я чувствую едва заметное давление, словно он приглашает меня придвинуться ближе, и поддаюсь. Ладонь ложится ему на плечо и остается там, обвивая бесформенную энергию его тела. Я чувствую его — и одновременно не чувствую. Словно прикосновение осталось только в памяти, лишь отпечаток того, что когда-то было прикосновением.

Мы начинаем покачиваться в такт музыке, и я поднимаю взгляд, но встречаю на его лице такое выражение тоски и желания, что мне приходится отвернуться и взять себя в руки. Это выражение, то, как он смотрит на меня, почти невыносимо, когда знаешь, что никогда не сможешь его получить. Я глубоко вдыхаю, чувствуя легкую дрожь, и снова нахожу в себе смелость поднять подбородок.

Взгляд у него напряженный, глаза темные, как грозовые тучи, но уголок губ приподнимается.

— В этот раз я тебя нервирую?

Я хочу отмахнуться, пошутить, но он был со мной таким открытым, таким искренним, без каких-либо игр, что, думаю, в этот раз я должна позволить себе быть уязвимой.

— Эта песня, медленный танец, ты… — я замолкаю.

— Что я?

— Ты очень высокий и красивый, и мне нравится, как ты на меня смотришь.

— Как я на тебя смотрю?

Я несколько мгновений смотрю ему в глаза, пытаясь подобрать правильные слова, правильные чувства. Глубокий вдох.

— Ты смотришь на меня так, будто я — это все.

— Так и есть, — без колебаний отвечает он.

Щеки вспыхивают жаром, и он поднимает наши сцепленные руки, ведя меня в медленном, мягком повороте под своей рукой. Когда мы снова оказываемся рядом, расстояние между нами становится еще меньше. Если бы он был материальным, я бы прижалась к его груди настолько тесно, что он смог бы почувствовать биение моего сердца.

— Большинство парней не настолько честны в своих чувствах.

— Я мертв. Мне буквально нечего терять.

— Справедливо, — смеюсь я.

— К тому же, когда существуешь так долго, как я, понимаешь, что жизнь смертных гораздо короче и гораздо более хрупкая, чем всем кажется. Ничто не длится столько, сколько должно, — говорит он.

— Значит, твоя философия — «будь что будет»?

Он хмурит брови.

— Понятия не имею, что это значит.

— Так говорят идиоты в интернете перед тем, как сотворить какую-нибудь глупость и угодить в больницу. Это