Читать книгу - "Разорённая леди. Хозяйка пограничного двора - Лила Синклер"

конца понимаю. Мне жаль, что это звучит как уклонение. Это всё, что у меня есть на сегодня.

Дарен не отвёл взгляда и не потребовал уточнений, которых она боялась больше всего.

— Я понял ровно столько, сколько вы сказали, — ответил Дарен. — Остальное не стану достраивать сам.

— Знаю, — сказала она. — Мне жаль, что я не могу дать вам больше.

— Я не просил больше, чем вы готовы дать, — ответил он. — Я хотел, чтобы вы знали: я вижу разницу. И она меня не пугает. Мне интересен человек, который сейчас сидит напротив меня. Этого пока достаточно.

В коридоре звякнули ключи — Мара возвращалась. Лиора взяла ложку и обнаружила, что репа давно остыла. Дарен доел свою без жалоб, как и обещал.

Когда Мара унесла миски, на столе осталась нетронутая половина хлеба с маслом. Лиора съела её, пока Дарен рассказывал о первом отряде. Оказалось, в двадцать два года он путал имена солдат и тайком записывал приметы на внутренней стороне перчатки.

— Значит, ваша любовь к спискам тоже не врождённая.

— Никому не рассказывайте. Особенно Нейлу.

Это обещание Лиора дала без всяких оговорок.

Глава 23. Человек за должностью

Тишина после её ответа затянулась. Лиора потянулась за пустой миской Мары просто ради того, чтобы занять руки.

— Довольно обо мне, — сказала она, забирая у Мары освободившуюся миску просто ради того, чтобы занять руки. — Расскажите мне что-нибудь настоящее про вашу карьеру. Не про то, почему вы выбрали армию. Про то, что случилось после.

Мара забрала миску и выскользнула на кухню с быстротой, подозрительной для человека, весь вечер жаловавшегося на колени. Лиора сделала вид, что не заметила манёвра.

Дарен понял, зачем она сменила тему, но позволил ей это.

— Настоящее, — повторил он. — Хорошо. Расскажу вам, как я потерял восемнадцать лошадей за одну ночь.

— Это звучит как начало очень плохой истории.

— Это она и есть, — сказал он невозмутимо. — Мне было двадцать три, я командовал первым собственным отрядом, и мне казалось, что я знаю о снабжении больше, чем интенданты, прослужившие вдвое дольше меня. Мы должны были перейти горный перевал ночью, чтобы успеть к сроку. Интендант предупреждал, что лошадям нужен более долгий привал перед подъёмом. Я решил, что дисциплина важнее отдыха, и приказал выступать раньше.

— И?

— И к рассвету восемнадцать из тридцати лошадей больше не могли идти. Не потому что перевал оказался тяжелее, чем ожидалось, а потому что я не дал им времени восстановиться перед самым трудным участком. Мы дошли до места назначения на день позже расписания — с полудюжиной пригодных лошадей и репутацией юного командира, который предпочитает собственную уверенность чужому опыту.

— Что стало с лошадьми?

— Четырёх пришлось оставить в горной деревне почти на месяц. Остальных вывели обратно двое конюхов и тот самый интендант. Люди шли пешком, часть снаряжения бросили в сторожке. Никто не погиб — поэтому история теперь звучит почти смешно. В то утро она смешной не была.

Он повертел ложку за черенок. На большом пальце проступала светлая полоса старого ожога, которую Лиора прежде не замечала.

— Я написал в донесении, что задержка вызвана состоянием дороги, — продолжил он. — Формально это была правда. Дорога была отвратительной. Интендант прочёл, положил лист передо мной и спросил, собираюсь ли я всю службу находить погоду, которая виновата в моих приказах. Я переписал донесение.

— Указали собственное решение?

— И приложил расчёт потерь. Отец потом сказал, что лошадей казна мне простит быстрее, чем ложь в отчёте. Он оказался прав, хотя следующие два года каждый новый интендант начинал знакомство со слов: «Я слышал про перевал».

Лиора невольно поморщилась, представляя эту картину.

— Что сказал интендант?

— Ничего, — сказал Дарен. — Он был слишком профессионален, чтобы говорить «я предупреждал». Просто посмотрел на меня так, что я запомнил этот взгляд лучше, чем любой выговор от начальства. С тех пор, — добавил он, — когда кто-то предлагает мне хорошую идею, которая на деле оказывается плохой, я вспоминаю восемнадцать лошадей и слушаю дважды, прежде чем спорить один раз.

— Значит, ваш отец научил вас исправлять отчёты, а интендант — решения.

— Лошади научили лучше обоих. Они не уважают звания и не идут быстрее от уверенного тона.

— Значит, вот откуда взялась знаменитая фраза, — сказала Лиора, не сдержав улыбки. — «Это плохая идея, потому что я уже пробовал похожую».

— Именно оттуда, — подтвердил он. — Дорогая была наука. В прямом смысле — казна корпуса до сих пор помнит стоимость восемнадцати лошадей лучше, чем помню её я.

* * *

Разговор покатился дальше сам собой — от лошадей к другим давним неудачам, которые с расстояния лет превратились из позора в анекдоты: неудачный манёвр на учениях, стоивший ему промокшей формы перед целым полком; спор с поваром гарнизона, закончившийся тем, что Дарен три месяца ел только то, что готовил себе сам, потому что упрямо не желал извиняться первым; попытка выучить южный диалект настолько неудачная, что местный торговец до сих пор вспоминал её каждый раз при встрече.

— То есть вы хотите сказать, — уточнила Лиора, — что генерал Тарвенского корпуса три месяца питался пригоревшей кашей из принципа?

— Хочу сказать, что принцип был важнее вкуса, — сказал Дарен с абсолютно серьёзным лицом, которое на этот раз не выдержало собственной серьёзности первым, дрогнув в уголках губ.

— И как каша? Как принцип?

— Отвратительно, — признал он. — И то, и другое. Но я слишком горд, чтобы жалеть об этом даже сейчас.

Генерал, три месяца евший пригоревшую кашу из принципа, окончательно перестал помещаться в тот холодный образ, который Лиора составила при первой встрече. Она рассмеялась — громко, с коротким всхлипом в конце, которого сама от себя не ожидала.

Мара выглянула из кухни с мокрой тарелкой в руках и застыла. Вода стекала с края ей на юбку, но она не замечала. Видимо, прежняя Лиора тоже смеялась редко.

Дарен рассмеялся следом и стукнул ложкой о край миски. Мара всё-таки заметила воду, бегущую по юбке, и поспешно скрылась на кухне.

— Вот, значит, как это звучит, — сказал он, когда оба отсмеялись.

— Что именно?

— Вы смеётесь. Мне нравится этот звук больше, чем я готов был признать пять минут назад.