Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

И когда наконец он объявился вдруг на пороге, хотелось лишь одного: его убить. Потому что вся неделя прошла в ожидании! Каждый гребаный день, каждый час, минута и секунда.

Убить! За свою бессонницу, тоску, терзания и нервные клетки, которые, как всем известно, не восстанавливаются. За сны. За пропущенные дедлайны. За то, что день за днем, ночь за ночью уши пытались уловить рев мотора «Ямахи»: мозг упрямо игнорировал тот факт, что «Ямаха» стоит под окном. За липкую неизвестность, в которой она жила все это время. За непроходящую чугунную тяжесть на сердце. За то, что снова ее приручил. За то, что Коржик лез на стену с ней на пару. За мамины вопросы в лоб и настороженный взгляд, за свое бесконечное вранье о вынужденных переработках. За это его: «Нужно побыть в тишине». Она вся извелась от предположений, что у него случилось! Почему ему вдруг потребовалась какая-то особенная, недоступная в пустой квартире тишина? Зачем пытаться изолировать себя от всех? Она слишком навязчива? Достала его?

Убить! За миллион атаковавших голову и не дающих ей покоя вопросов. За то, что не могла найти в себе смелости ему сказать! За то, что он ей ничего не должен, – за это особенно! Не должен перед ней отчитываться, не должен номер телефона, явки и пароли. За то, что он живет свою жизнь, в которой ей, видимо, все-таки нет места. Про какую привязанность Аня ей втолковывала? Привязанность – это доверие, это желание делиться проблемами, переживаниями. Привязанность – это забота о другом, стремление сделать жизнь другого рядом с тобой комфортной, это оглядка на его состояние. Он даже не подумал, что бросает ее в неведении, что заставит волноваться. А может, и подумал. И забил. Нет, это не привязанность. Это черт знает что. Ему, видимо, вообще до фонаря. Иначе бы не пробормотал на брошенную уже в спину просьбу оставить номер для связи: «Там все равно ее нет. Потом».

Все их разговоры, время вдвоем, парапланы, танцы, пляж, мост, уроки гитары и вождения, его слова о неготовности терять людей, прогулки по утренней и вечерней Москве, встречи с занятий, его забота, спасение из лап следователя, изувеченный Стрижов и мужик из подъезда, нагреватель, уютные посиделки над кассетами и альбомом с воспоминаниями, его «это больше не повторится», заполненная только-только анкета, Анины слова… За неделю все – все! – утонуло в черных мыслях.

Семь дней в агонии, в бреду, в психозе и самобичевании, в обнимку с фотографией, где он ставит ей рожки. А он возвращается – и как ни в чем не бывало. И первое, что спрашивает: «Болеешь, что ли?» Да твою ж мать! И порыв кинуться обнимать за полсекунды сменяется готовностью линчевать.

А потом сменяется ступором, оцепенением, сотрясением души и помрачением сознания. И наконец, желанием умереть самой. Как у нее сердце за эти двадцать минут не остановилось, как она под его взглядом выжила, непонятно до сих пор.

Его вопрос поразил ее, потряс. «Должен»? Егор спросил у нее, что должен чувствовать любящий человек. «Должен». Его формулировка напугала до чертиков. Кусочки пазла в голове сложились в мутную картинку и, возможно, так бы ею и остались, но озвученную догадку он отрицать не стал. Человек, поживший поболее ее собственного, никогда не любил, не знает, что чувствует влюбленный, и пришел за ответом к ней. К ней!

Это какая-то ирония жизни, издевка какая-то. Кто-то сверху решил над ней поглумиться и предложил рассказать не знакомому с чувством любви любимому человеку, что чувствует влюбленный.

Поначалу Уля не понимала, как себя вести, как отвечать на его вопрос: куда девать глаза, как дышать. Где найти на этот разговор силы? А потом не могла себя остановить. Поток слов лился и лился, а ощущение сохранялось такое, что она не сказала еще ничего, что у нее не получается передать собственные чувства. Где эти чертовы слова, которые помогут донести до него, что это вообще такое! Как это ощущается! Почему она должна их подбирать, почему не может показать? Взять и передать от сердца сердцу? Что это за особый вид извращения? Прямо в лицо ему кричать хотелось. Она кричала коленкам.

По сути, этот монолог стал признанием. И выжал ее до последней капли. А он так и не понял ничего, как Аня тогда и предполагала. Может, если бы Уля нашла в себе силы смотреть в глаза, понял бы. Но она не нашла. А потом… Потом… В самом финале выяснилось, к чему на самом деле прозвучал его вопрос. Егор пояснил про «галочки», поблагодарил за помощь и пошел «переваривать».

И теперь хотелось напиться. И прекратить свои мучения.

– Ну что тут у тебя? – кто-то плюхнулся на лавочку совсем рядом и заговорил голосом Новицкой. – Уль, прости, у меня пять минут всего. Андрей вот-вот будет. Я, кстати, ему сказала, чтобы прямо сюда подъезжал.

Пять минут? Пофиг. Хоть две. Хоть одна. Если Юлька просто совсем немного посидит рядом, уже станет легче.

– Егор вернулся… – прошептала Ульяна, распахивая глаза и перекатывая голову по спинке в сторону Юли. Тело обмякло, растеклось по лавке, энергия утекла.

Видимо, на физиономии ее что-то совсем страшное отражалось, потому что на Юлино лицо легла тень и уже не сошла.

– Вот как? Где был? – пристально разглядывая Ульяну, поинтересовалась она.

– Не сказал, – пробормотала Уля, с трудом разлепив губы.

– Не сказал… – эхом отозвалась Юля, разрывая зрительный контакт и переводя взгляд в пространство. – Что он тебе вообще о себе рассказывал, Уль? – выпалила она внезапно.

– В смысле?

– Ну, в смысле… – Новицкая замолчала на несколько долгих секунд. – Ну, о том, чем сейчас живет? О жизни до переезда?.. О чем-нибудь.

Подруга вообще какая-то помрачневшая последнее время ходила. С момента их последнего разговора об Андрее она вроде как пришла в себя, взбодрилась. Однако прежней беспечной Новицкой Уля все равно с тех пор так и не увидела: что-то в ней словно надломилось, что-то продолжало ее есть. Но Юля не делилась, ушла в отказ, объясняя нежелание говорить просто: не о ней речь, это чужие тайны, мол. Андреевы. А она не трепло. Видимо, так они ей с тех пор покоя и не дают. И теперь ей везде мерещится заговор. И тайны.

– Ничего особенного. Я еще в детстве спрашивала, он говорил, что нечего вспоминать. Говорил, скучно было.

«Тухло», – что-то такое он ей тогда говорил, если память не изменяет. Егору вообще не нравилось вспоминать то время: его немногословность сама за себя говорила. Так что вопросы прекратились. Сейчас, сидя на лавочке, Ульяна вдруг вспомнила, как однажды спросила у теть Вали, почему они в Москву