Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

женщина, приехавшая объясняться. Женщина со спутником — это хозяйка вечера. Вам нужна вторая.

Приглашения я разослала в понедельник.

Плотный картон, тиснёный конверт, курьер в белых перчатках. Никакой электронной почты — бумага, с доставкой в руки, с отметкой о вручении.

«Екатерина Андреевна Соловьёва имеет честь пригласить Вас на вечер по случаю помолвки Сергея Игоревича Кострова и Виктории Александровны Ланских. Двадцатое февраля, восемнадцать часов».

Внизу, мелким шрифтом, одна строка от меня:

«Прошлое остаётся в прошлом. Буду рада видеть Вас».

Сто двадцать конвертов ушли за два дня.

Ответ от Вики пришёл на четвёртый день, голосовым сообщением. Я слушала его в подвале, стоя между стеллажами.

— Кать. — Голос дрожал, она играла на слезе. — Кать, я плакала. Правда плакала. Я знала, я всегда знала, что ты у меня самая-самая. Мы приедем, конечно, приедем, я Серёже уже сказала, он тоже… ну, он мужчина, он молчит, но я же вижу. Спасибо тебе. Ты святая, честное слово.

Я дослушала до конца.

Потом сохранила файл в отдельную папку, к остальным.

В папке к тому моменту лежало четыре часа записей, выписка по сорока четырём платежам и заключение технической экспертизы о подлинности аудио.

Двадцатое февраля стояло у меня в календаре.

До него оставалось семь недель.

Глава 14

— Завтра в семь утра. Дубининская, минус второй этаж.

— Там парковка.

— Там зал. — Станислав убрал телефон. — Форму купите сегодня.

— Мне некогда.

— Вам семь недель до двадцатого февраля. — Он посмотрел на часы. — Вы сейчас входите в комнату так, что вас хочется пожалеть. Это надо убрать.

Я стояла в дверях его кабинета с папкой в руках.

— Я юрист. Я работаю головой.

— Двадцатого февраля вы будете работать телом. — Он поднялся из-за стола. — Сто двадцать человек будут смотреть, как вы идёте от двери до сцены. Тридцать секунд. За эти тридцать секунд они решат всё, что решат, и дальше уже неважно, что вы им скажете.

Я промолчала.

— Семь утра, — повторил он.

Зал оказался маленьким, служебным: восемь тренажёров, зеркала, штанга, канат под потолком. Никого, кроме нас.

Я пришла в новых чёрных легинсах и футболке, купленных вечером в торговом центре у метро. Пока я их выбирала, меня накрыло: я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало под ужасным светом и видела женщину с обвисшими плечами, впалым животом, серой кожей.

За три месяца я похудела на семь килограммов. Я ела гречку, я курила, я спала по четыре часа.

Тело своё я к тому моменту ненавидела спокойно, по-деловому. Оно меня подвело — так я думала с четырнадцати лет. Оно оказалось здоровым, но злость к нему никуда не делась, потому что злость привычнее правды.

Станислав стоял у зеркал в футболке и спортивных штанах. Без пиджака он выглядел иначе: плечи, руки, шея. Я отвела глаза и разозлилась на себя за то, что отвела.

— Встаньте сюда.

Я встала.

— Прямо. Смотрите на себя.

— Я не хочу на себя смотреть.

— Знаю. — Он подошёл сзади. — Можно?

— Что?

— Я вас трону. Плечи и спина. Скажете «нет» — не трону.

Я секунду соображала, зачем он спросил.

За четыре года со мной никто такого не делал. Сергей трогал меня, когда ему хотелось, и убирал мою руку, когда не хотелось.

— Можно, — сказала я.

Ладони легли мне на лопатки. Тёплые, сухие, тяжёлые.

— Вы держите плечи вперёд, — сказал он. — Всё время. Разверните.

Он развёл мне лопатки, надавив большими пальцами вдоль позвоночника. Потом переложил руку на живот, плашмя, ниже рёбер.

— Дышите сюда. Не в грудь.

Я вдохнула.

— Ещё раз.

Меня начало трясти на третьем вдохе.

Не от него. От того, что чужая ладонь лежала у меня на животе, и в этой ладони не было ни требования, ни оценки, ничего, кроме дела.

Я стояла и старалась дышать ровно, а у меня всё внутри поехало вверх, к горлу.

Он это почувствовал. Убрал руки и отступил на шаг.

— Пять минут, — сказал он и отошёл к кулеру.

Я стояла у зеркала одна и держалась.

Потом он вернулся с водой, подал мне стакан и заговорил про хват на канате, будничным голосом, ни слова о случившемся. Я была ему за это благодарна отдельно и молча.

Мы занимались четыре раза в неделю, в семь утра.

Он гонял меня жёстко. Планка, приседания, канат, гребной тренажёр. Первые две недели меня тошнило, на третьей я перестала задыхаться на лестнице в подвал.

Он поправлял мне спину и разворачивал плечи, брал за подбородок двумя пальцами и поднимал голову, ставил ладонь между лопаток и говорил: сюда. Он трогал меня по десять раз за тренировку, и каждое прикосновение было тренерским, служебным, без секунды лишнего.

И вот из-за этого я к пятой неделе начала ждать утра.

Я поняла это на автобусной остановке в темноте, в шесть двадцать, когда обнаружила, что улыбаюсь.

Я тут же себя одёрнула.

Мне тридцать один. Я лежала на лавочке в халате. Три месяца назад мужчина, обещавший мне жизнь, объяснял мне по телефону, что во мне всё сухое и мёртвое. Влюбляться в человека, дающего мне работу и крышу, — это самое жалкое, что я могу сейчас сделать.

Я запретила себе. Строго, приказом.

Помогло плохо.

Хуже всего было по вечерам. Днём меня держала работа, а вечером я оставалась одна в тридцати двух метрах с чужими шторами, и голова шла куда попало.

Я ловила себя на том, что помню его руки. Помню, как он спросил разрешения. Помню, что за три месяца он ни разу не назвал меня Катей — только по имени-отчеству, и в этом было больше уважения, чем во всех четырёх годах с человеком,