Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

там по-хозяйски, с ногами, ела мандарины и складывала кожуру в мою стеклянную подставку для ручек. За стеклом ходили люди, работавшие со мной семь лет, и никто из них ни разу не заглянул спросить, что она вообще тут делает.

Я ставила запись на паузу, уходила курить на балкон — я начала курить на второй неделе — и возвращалась.

На четвёртую ночь я нашла разговор про ремонт.

Я надела наушники и отмотала назад.

Сергей сидел на моём диване для посетителей. Вика — в моём кресле, боком, свесив ногу с подлокотника.

— Там несущая, — повторил Сергей.

— Сань спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку. — Вика качнула ногой. — Серёж, ну там комната восемнадцать метров и коридор. Кровать всё равно надо двигать, я в этой спать не буду.

— Кровать поменяем.

— Кровать поменяем, шкаф поменяем, — Вика загнула палец, — и плитку в ванной, у неё эта плитка серая, как в морге.

Я сидела с прямой спиной и слушала, как обсуждают мою плитку.

Плитку я выбирала три недели. Я ездила по салонам, привозила образцы, прикладывала к стене при разном свете.

— Денег нет, — сказал Сергей.

— Ты о чём вообще? — Вика повернулась к нему всем корпусом. — У тебя же ипотека идёт с её карты.

Пауза в записи. Три секунды.

— Идёт, — сказал Сергей.

— И ты молчишь?

— Я не молчу. Я жду.

— Чего ждёшь?

— Пока она сообразит и отключит. — Он потёр шею. — Она отключит, а я скажу: неоплата по её вине, вот вам просрочка. Мне это в суде пригодится.

— А если не отключит?

— Тем лучше. — Он усмехнулся. — Тогда она мне ремонт и оплатит.

Вика засмеялась. Тем самым смехом, в два приёма, с придыханием на конце.

Я нажала паузу.

Открыла банковское приложение. Автоплатёж по ипотеке стоял активным. Сорок четвёртый платёж прошёл двенадцатого числа, восемьдесят шесть тысяч. Я жила на восемьдесят тысяч и платила восемьдесят шесть за квартиру, где чужая женщина собиралась сносить мою стену.

Палец завис над кнопкой отмены.

Я его убрала.

Пусть идёт. Каждый платёж с моей карты — это строка в выписке, и в суде эта строка стоит дороже любых слов. Он сам мне объяснил, зачем ему просрочка. Просрочки он не получит.

Я записала в таблицу: «Автоплатёж не отключать. Собрать выписку за сорок четыре месяца. Аудио: С. подтверждает осведомлённость о платежах с моей карты, планирует использовать неоплату как аргумент».

Потом закрыла глаза и посидела так.

Меня трясло от бешенства. Я держала руки на столе плашмя и ждала, пока пройдёт, потому что бешенство — плохой рабочий инструмент.

Дело было даже не в деньгах.

Я вспомнила, как выбирала эту квартиру. Я нашла её сама, я торговалась с продавцом две недели и сбила восемьсот тысяч. Я внесла первый взнос со своего счёта — деньги от премии за сделку, ради неё я год не видела выходных. Сергей тогда сказал: оформим на меня, тебе всё равно, а мне для кредитной истории.

И я согласилась. Я, юрист по сделкам, согласилась на устном слове.

Вот за это мне и было стыдно ночью на кухне. Меня обманули там, где я профессионал. Я двенадцать лет объясняю чужим людям, что бумага важнее обещания, а сама подписала себе четыре года жизни на честном слове мужчины.

Я записала в таблицу отдельной строкой: «Взнос — платёжное поручение от 14.03. Найти. Запросить дубликат в банке».

На шестую ночь я нашла тренера.

Двадцать девятое октября, четверть третьего дня. Камера на ресепшене: в холл входит мужчина.

Здоровенный. Метр девяносто с лишним, плечи в дверной проём, короткая стрижка, спортивная куртка, сумка через плечо. Он подошёл к стойке, что-то сказал, и ему выписали разовый пропуск.

Я переключилась на камеру шестого этажа.

Он прошёл по коридору мимо опенспейса. Люди за столами подняли головы. Он дошёл до моего кабинета, толкнул дверь и вошёл.

Вика встала ему навстречу.

Она обняла его. Положила руки ему на шею и потянулась вверх, он наклонился, и они поцеловались посреди моего кабинета, при стеклянной перегородке и тридцати сотрудниках за ней.

Он опустил ладонь ей на живот.

Я остановила запись и уставилась в экран.

Внутри у меня очень медленно начало разворачиваться понимание.

Я перебрала даты. Двадцать девятое октября — Вика на девятой неделе, она уже объявила Сергею. Она приходит в холдинг среди рабочего дня, идёт мимо всех, целует в моём кабинете здорового мужика и позволяет ему трогать свой живот.

Первая мысль пришла мелкая и злая: она даже не прячется.

Вторая пришла следом и накрыла первую.

Я восемь лет знала эту женщину. Я знала её маму, её съёмную комнату на Юго-Западной, её вечные истории про начальницу из регистратуры. Я ни разу не слышала ни про какого Костю.

Я откинулась на спинку и посчитала на пальцах, по-школьному.

Двенадцать недель на момент разговора в моей спальне — это середина июля. Сергей с ней с июля. А этот мужчина трогает её живот в конце октября и явно не первый день в курсе.

Значит, июль у неё был занят дважды.

Я включила запись дальше.

Камера пишет без звука, микрофон в кабинете писал отдельной дорожкой. Я нашла файл по дате и времени и свела их вручную.

Разговор шёл семнадцать минут. Первые двенадцать — про деньги: он спрашивал, когда, она отвечала, что скоро, что надо потерпеть, что у неё всё под контролем.

На тринадцатой минуте он сказал:

— Вик, я не понял. Мы вообще договаривались или нет?

— Договаривались.

— Тогда объясни мне, почему я узнаю про своего ребёнка последним.

Я поставила паузу и сняла наушники.

Кухня. Ноутбук. Кружка. Горящий подъезд напротив.

Я просидела, наверное, минуты три, глядя в стену.

Потом надела наушники обратно и включила.