Читать книгу - "Чужой ребенок - Элли Чэндлер"

Он собрал контейнеры, поставил их стопкой и посмотрел на меня.

— Домой вас отвезут. Внизу машина. — Он помолчал. — И, Екатерина Андреевна. Вы работаете с надрывом. Так пашут, когда доказывают. Не мне — кому-то другому.

Я не ответила. Он не ждал ответа и вышел.

Он попал точно. Я доказывала. Не ему и не Ковалёву. Я доказывала четырнадцатилетней девочке в больничной палате, что она чего-то стоит.

Досье я вела каждый день.

Заметки в телефоне выросли в файл, файл — в таблицу. Дата, время, событие, кто присутствовал, есть ли подтверждение. Я заносила туда всё: звонки Сергея, крик Вики в опенспейсе с примерным списком свидетелей, изъятие моих документов службой безопасности, смену замков без решения суда.

Я смотрела на эту таблицу вечерами и видела в ней не боль, а конструкцию.

У меня набиралось на несколько исков. Раздел общего имущества — квартира с моим взносом и сорок одним платежом, тут выигрыш чистый. Клевета — сложнее, но её крик слышали сорок человек, и хоть один из них согласится подтвердить. Незаконное лишение доступа к жилью.

Каждый из этих исков я могла подать хоть завтра. И каждый из них я откладывала.

Потому что суд по квартире вернёт мне квартиру, и всё. Сергей заплатит, разведётся с бумагой и уедет с Викой рожать чужого ребёнка в другой город. Он останется при своём: при уверенности, что победил, что бросил калькулятор ради живой женщины, что вышел из всей этой истории мужчиной.

А Вика останется при своём совсем. У неё ни имени, ни счетов, ни бумаг — с неё нечего взять в суде. Она уйдёт вообще нетронутой, с животом и с моим Сергеем, и через год будет рассказывать новой подруге историю про завистливую бесплодную юристку.

Мне этого было мало.

Я сидела над таблицей и понимала про себя вещь, от неё делалось неуютно. Я хотела не компенсацию. Я хотела, чтобы они оба однажды оказались там, где стояла я: посреди комнаты, полной людей, и чтобы правда про них прозвучала вслух, при всех, и деваться им было некуда.

Вот тогда я снова открыла ноутбук и вошла в файловое хранилище холдинга.

На этот раз я стала смотреть внимательно.

Отдел разработки хранил у себя не только формы договоров. Я нашла папку с технической документацией по офисным системам: схемы сети, инструкции, доступы. Я листала их спокойно, по-рабочему, и на четвёртой инструкции остановилась.

Система видеонаблюдения.

Холдинг ставил её при мне, в две тысячи двадцать первом. Камеры на входах, в опенспейсах, в переговорных. Записи хранятся на сервере, доступ — через веб-панель, логин и пароль администратор раздаёт по служебной записке.

В инструкции был указан адрес панели и учётная запись по умолчанию, заведённая при установке. Такие записи создают для наладки и забывают удалить. Я знала это, потому что сама, семь лет назад, писала регламент, где чёрным по белому значилось: удалить технические учётные записи после ввода в эксплуатацию.

Регламент я писала. Выполнял его кто-то другой.

Я открыла адрес панели. Ввела логин по умолчанию и пароль по умолчанию.

Панель подумала секунду и пустила меня внутрь.

Передо мной развернулась сетка камер. Живьё и архив. Вход, ресепшен, коридор шестого этажа. Опенспейс юридического отдела. Мой бывший кабинет со стеклянной перегородкой.

За моим столом сидела Вика.

Живая картинка, время в углу. Она сидела в моём кресле, в моём кабинете, с телефоном у уха, и что-то говорила, откинувшись назад и положив руку на живот.

Я смотрела на неё с кухни на Автозаводской, в темноте, подсвеченная одним экраном.

Архив хранил девяносто суток. Девяносто суток всего, что происходило в этих стенах, — с камерой и с микрофоном, потому что микрофоны в переговорных им ставили тоже, я помнила счёт от подрядчика.

Вика ходила в мой кабинет каждый день. Вика вела там свои разговоры, уверенная, что она хозяйка и что её никто не слышит.

Я сидела и очень долго смотрела на неё в кресле.

Потом закрыла ноутбук, налила себе воды и постояла у окна.

Я не чувствовала торжества. Внутри стояла та же холодная ясность, с ней я когда-то входила в зал заседаний и клала на стол документ с датой в углу.

Мелькнуло и другое, коротко: то, что я делаю, — за гранью. Чужой сервер, чужие камеры, чужие разговоры. Год назад я бы вычеркнула такое доказательство из дела и отчитала бы помощника, притащившего его мне.

Я подержала эту мысль секунду и отпустила.

Они забрали у меня дом, имя и работу за четыре минуты, и никто не спросил, по правилам ли. Правила закончились в тот день, когда меня вывели на набережную в халате.

У меня появились глаза и уши в стане врага. Оставалось дождаться, пока они сами скажут вслух то, что мне нужно.

Глава 12

— …а стенку эту снесём.

— Там несущая.

— Саня спрашивал, говорит, можно. Он смотрел планировку.

Я поставила на паузу и сняла наушники.

Половина второго ночи. Кухня на Автозаводской, ноутбук на столе, кружка остывшего чая. За окном пустая улица и один горящий подъезд напротив.

Я слушала их четвёртую ночь подряд.

Архив хранил девяносто суток. Камер в холдинге стояло двадцать две, микрофоны — в трёх переговорных и в кабинетах руководства. Мой бывший кабинет числился кабинетом руководителя направления, значит, микрофон там был.

Я скачивала архив кусками, по ночам, через прокси, и складывала на внешний диск. Просмотреть девяносто суток с двадцати двух камер человек не может. Я делала иначе: выбирала камеру в моём кабинете, гнала запись на шестнадцатикратной скорости и останавливалась там, где в кадре появлялись люди.

Работа шла медленно и тупо. Первые три ночи я вытащила из этого сорок минут пустоты: Вика листает телефон, Вика пьёт чай, Вика поправляет волосы перед чёрным экраном компьютера.

Смотреть на неё в моём кресле было отдельной пыткой. Она сидела