Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

такая. Во дворе отдельный навес для нее строить пришлось, а потом, когда в дом молодых увозили, так в окно мужики поднимали, в дверь не пролезала.

Я представила себе этого монстра и не удержалась:

— Да уж, кровать — самое главное в семейной жизни!

Тетка то ли не поняла, то ли не захотела понять.

— Батюшка твой сказывал, заграничная. Резьба, накладки золотые. Красивущая. Тысячу восемьсот он за нее, сказывал, отдал.

— Сколько? — не поверила своим ушам я.

— Тысячу восемьсот. К ней комод и туалетный столик с зеркалом. Тоже красивые, но не такие.

— Та-а-ак, — протянула я. Села за стол и придвинула к себе отцовскую книгу. — Значит, кровать за тысячу восемьсот. Да ты садись, тетушка, не стой как неродная.

Она опустилась на сундук, подождала, пока я нацарапаю список мебели и подниму голову.

— А зеркало и комод почем?

— Не сказывал батюшка твой. Только говорил, что он этим приданым еще нос господам утрет, не за каждой барышней такое дают. Постель пуховая к кровати, само собой. Шесть подушек, два одеяла, перина.

Я представила, как на смазливую физиономию Ветрова опускается пуховая подушка и больше не поднимается. Воображаемое зрелище мне определенно понравилось.

— Что еще?

— Серебро столовое, батюшка хвалился, что на полторы тысячи. Шелка хатайские на шесть сотен и бархата дорогого два куска. Шубка твоя, в которой ты до сих пор ходишь.

— Ну хоть в чем-то я хожу, а не Ветров носит, — хмыкнула я.

— Убор жемчужный твоей матушки. Ожерелье в три нитки, с золотой застежкой, и серьги. Девять сотен по старым ценам, а сколько по нынешним — бог его знает. Образа в серебряных окладах…

Видение подушки стало еще привлекательней.

— Деньги. При всем честном народе мужу твоему передал…

— Мужу! — Я проглотила ругательство.

— Да разве ж молодуха с такими деньжищами управится! Пятнадцать тысяч, не баран чихнул!

Луша на подоконнике возмущенно выругалась по-беличьи. Я от души ей позавидовала: при тетке так выражаться не стоило. Не управится, значит, молодуха с такими деньжищами. Зато молодец управился отлично.

— Что еще?

— Чулки, белье, платья — вон сундуки у тебя стоят. Убор с коральками тебе справил. Много чего было, все и не упомнишь.

— Тетушка, а ты можешь подтвердить это в суде? — спросила я.

— Мочь-то могу, да кто же мне поверит, — вздохнула Анисья. — Я твоя тетка родная, при тебе живу, твой хлеб ем. Ветров скажет, старуха племяннице помогает, вот и насочиняла. Кому суд поверит — барину с его дворянским словом или купчихе?

Когда судья такой же дворянин. Да и вообще, как выглядит суд в этом мире? Я вдруг поняла, что представляю его исключительно по картинкам из фильмов. Вот адвокаты обеих сторон, вот блистательная полемика, вот зрители, восторженно внимающие…

А как на самом деле? Спросят ли меня хоть о чем-то или возьмут документы и решат все за закрытыми дверями? Спросить у Громова, что ли, он-то точно знает.

Ладно, леший с ним, с Громовым, мы и без того с ним что-то каждый день разговариваем — притом что я собиралась вообще с ним не общаться.

— Спасибо, тетушка, — сказала я.

Посмотрела, как закрылась за ней дверь.

Вернулась к столу. Зачем-то еще раз изучила свои корявые строчки. Перевернула книгу, открыв первые страницы — там, где писал Захар Харитонович. Разобрала даты.

Выходило, что начал он ее вести примерно за полгода до дочкиной свадьбы и записывал в нее примерно год. Может, найду что стоящее?

Почерк у Кошкина был разборчивый. Крупный, угловатый, размашистый. Пиши он нормальными русскими буквами, я справилась бы с ним без проблем. Но местные завитушки… Вместо того, чтобы выхватывать знакомые очертания слов, приходилось разбирать, будто первоклассник букварь.

Наконец мне попалась знакомая сумма.

Лангедойльскому мебельщику Шарлю Персье доплачено за кровать красного дерева с золоченою инкрустациею, предназначенную в приданое за Дарьею, пятьсот отрубов из тысячи восьмисот.

По крайней мере заграничная кровать существовала точно.

Не знаю, сколько я проковырялась над этими записями. Опомнилась, только когда Нюрка сунулась с вопросом, подавать ли ужин постояльцу. Вернулся, значит.

Я отправила ее с ужином. Взяла с комода лист оберточной бумаги, которую сохраняла для своих письменных экзерсисов, оторвала кусок.

«Петр Алексеевич, росписи приданого пока найти не могу, но со слов тетки получается, что в моем приданом было примерно следующее…» Дальше пришлось переписать уже составленный перечень.

Да уж, если я и дальше буду марать бумагу так же активно, возможно, научусь нормально писать куда быстрее, чем предполагалось.

Записку я переслала с Нюркой после того, как она доложила, что постоялец ужин закончил. Громов вернул с ней ответ почти мгновенно — впрочем, ему-то не приходилось старательно выводить каждую петельку.

«Кровать я видел в доме Ветрова, однако имущество не возвращают по памяти, сколь бы надежна она ни была. Тем более когда речь идет о крупных суммах. Ищите роспись приданого, расписки либо иные письменные следы передачи имущества».

«Ищите!» Я представила, как залезаю в окно Ветрова, почему-то в костюме ниндзя и с ножом в зубах, — и почти развеселилась. Почти, потому что ревизор — это, похоже, не профессия, а образ мышления. Не возвращают имущество по памяти, чтоб его! С другой стороны, чего я ожидала? Что Громов сам принесет мне мое приданое на золотом подносе и с поклоном?

Я попыталась представить эту картину, но воображение, обычно довольно буйное, напрочь отказалось ее рисовать. Я вздохнула и снова притянула к себе отцовскую книгу.

Луша свернулась на подоконнике, всем видом показывая, что она-то знает, как правильно проводить вечера.

И, пожалуй, я была с ней согласна.

5.2

Утром я надела темно-синее платье, в котором ездила к Северскому. Сам собой вспомнился его кабинет — и та уверенность, с которой я выкладывала перед князем расчеты.

Иногда бывает нужно, чтобы кто-нибудь ткнул мордой в реальность. В тот день этим «кем-то» стал Северский, напомнивший о том, что здесь я не уважаемый специалист с опытом работы, а дочь преступника, к деньгам которой будут присматриваться вдвое внимательней. Вчера — Громов с его наказом не говорить лишнего.

Как будто я когда-то умела не говорить лишнего!

Когда я уже подходила к двери на улицу, тетка с неожиданной прытью сбежала по лестнице, поправила мне платок на голове. На лице у нее было написано столько невысказанного, что стало понятно — слов не найдется.

Как на суд собираюсь, честное слово.

Луша вспрыгнула мне на плечо, цокнула с видом «не дрейфь, прорвемся!». Я погладила ее по спинке.

— Прорвемся, — сказала вслух.

Куда я денусь,