Читать книгу - "Хозяйка пряничной лавки 3 - Наталья Шнейдер"

месте, и меня в том числе. Ваш муж сделал то, что сделал, при свидетелях. Я мог бы его остановить, но тоже сделал то, что сделал. И он, и я вели свою игру, в которой вы оказались лишь картой. И завтра вы не должны меня оправдывать.

Если до сих пор у меня и появлялось — на миг, исключительно от усталости — желание его оправдывать, сейчас оно улетучилось окончательно. Я зло рассмеялась.

— Не беспокойтесь. Такое мне точно не грозит.

— Замечательно. Значит, вы не будете выглядеть женщиной, которая заранее нашла защитника и теперь выгораживает его перед церковным судом.

Твою ж…

— А что грозит вам? — вылетело у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

— Значительно меньше, чем вам.

— Как честно, — фыркнула я.

— Вы просили ответа, после которого не захочется бить посуду. Я не обещал, что он понравится.

— Мне по-прежнему хочется бить посуду.

— Постарайтесь справиться с этим желанием.

— Да что ж это такое, — не удержалась я. — Посуду бить нельзя, Ветрова козлом называть нельзя, вас оправдывать…

— Оправдывать, и обвинять тоже.

— Отлично. А дышать мне можно или и это только по вашему разрешению?

— Дышать можно, очень желательно — ровно.

Я тут же обнаружила, что задохнулась от возмущения.

— Дарья Захаровна, завтра вам придется говорить не о моей вине. И не о вашей обиде. Вам придется не отходить от единственной простой мысли: муж не имел права превращать честь своей жены в предмет карточного торга. Все остальное — шум.

— Даже вы?

— Особенно я.

Я уже открыла рот, чтобы сказать про редкую самокритичность столичных ревизоров, но слово, которое свербело в подкорке, наконец прорвалось к коре.

Приданое.

Если шубка, которую отец-купец справил дочери-невесте, стоит, по словам тетки, «отрубов восемьсот», то сколько могло стоить мое приданое?

И сколько из этого успел промотать муж? В прошении со слов Громова я написала «расточил мое приданое» — но действительно ли от него ничего не осталось?

— Давайте оставим вашу, несомненно прекрасную, особу и вернемся к моему супругу.

Громов приподнял бровь.

— Как его кредитор вы уже требовали описи его имущества?

Он моргнул, кажется, поворот разговора оказался неожиданным.

— Требовал. Иначе стали бы говорить, что вся игра была затеяна только ради вас.

Я — точно не стала бы, ни в жизнь не поверю, чтобы этого каменюку впечатлили мои прекрасные глаза.

— Осталось ли среди имущества Ветрова что-то из моего приданого?

— А что было в вашем приданом?

Да чтоб я сама знала! Что там тетка говорила?

— Ожерелье жемчужное… вроде бы. Или серьги.

Он посмотрел на меня еще изумленнее, потом кивнул.

— Ах да. После проруби вы помните не все. Возможно, среди того, что было описано как имущество Ветрова, осталось ваше. Но предположения к делу не подошьешь, Дарья Захаровна. Дайте мне роспись приданого, и мы вместе сравним ее с описью имущества вашего супруга. Если среди имущества остались вещи из вашего приданого, я не стану включать их в свое взыскание. Я не господин Ветров, чтобы считать чужое своим.

Прозвучало почти прилично. Если забыть, что минуту назад он сам признал: в чужой игре я была картой и для него тоже.

— А смогу я потребовать от Ветрова вернуть то, что он промотал, в денежном эквиваленте?

— Потребовать можете. Через суд.

— Консистории?

— Гражданский. Церковь не занимается имущественными делами. Вы можете подать на вашего супруга в суд. Если у него не обнаружится расписки, что вы полностью доверяете ему распоряжение вашим имуществом.

В том, что такая расписка — настоящая или поддельная — существует, я была почти уверена. Но все равно попытаться стоило.

— Спасибо за консультацию, Петр Алексеевич, — кивнула я. — Постараюсь воспользоваться ею в полной мере.

— Не за что, Дарья Захаровна. — Он поклонился. Почему-то помедлил. — Вы позволите взять с собой десерт?

— Разумеется.

Кажется, варежкам снова придется ждать. Сегодня вечером мне предстояло перерыть комнату, а завтра — с самого утра доказывать церковному суду, что святость брака опозорила не я.

5.1

Я вернулась наверх, в свою спальню. Огляделась. Роспись приданого, значит.

— Извозчик! — донесся с улицы голос Громова.

Я краем глаза выглянула в окно. Подкатили сани, постоялец уехал.

Куда это его понесло на ночь глядя? В очередные гости? Впрочем, меня его дела не касаются и касаться не должны. По крайней мере, пока я не становлюсь в них ставкой.

Я ругнулась. Думать о том, что важно сейчас, а не о бывшем когда-то. Зажгла еще пару лучин — светлее стало ненамного — и принялась искать роспись приданого.

Начала я со шкатулки, где лежал договор с постояльцем и еще пара каких-то бумажек, которые я до сих пор не удосужилась просмотреть. «Бумажками» оказались две выписки. Первая — из метрической книги о наречении дочери Захара Харитоновича Кошкина и Василисы Ильиничны Кошкиной Дарьей. Я грустно хмыкнула: хоть сейчас узнала, как звали «мою» матушку. Вторая тоже из метрической книги — о сочетании браком Дарьи Захаровны Кошкиной купеческого сословия и потомственного дворянина Анатолия Васильевича Ветрова. Больше ничего. Ни писем, ни заметок на память — впрочем, каких заметок я хочу от неграмотной девушки?

Тогда я начала перебирать сундуки. Барахла в них хватило бы армию невест приодеть. Платки. Чулки. Сорочки. Нижние юбки. Муслиновые платья, которые, если бы меня спросили, годились только на то, чтобы надеть их в качестве ночнушки и тут же снять. Или содрать.

Я ругнулась на свое разгулявшееся воображение и продолжила перебирать вещи. Деревянная шкатулка. Внутри оказалось несколько шпилек, серьга без камня, кусок сургуча — зачем, если Даша никому не писала? Пуговицы, выточенные из ракушек, кружевная тесьма с золотой нитью — возможно, сама по себе весьма недешевая, но совершенно ненужная мне сейчас.

В сердцах я захлопнула крышку сундука. Через пару секунд в дверь постучали.

— Дашка, чего буянишь?

— Заходи, тетушка.

— Ты чего тут? Воров ловила али чего полезное ищешь?

— Роспись приданого.

Тетка сразу перестала улыбаться.

— У мужа ищи.

— То есть?

— Батюшка твой после свадьбы ему бумагу отдал.

— Гениально! — не удержалась я. — Отдать человеку, который промотает приданое, перечень того, что именно он проматывает.

— Так кто ж знал-то? — всплеснула руками тетка. — При батюшке-то твоем Анатоль Василич тихий был да вежливый. В любви клялся, тебя всю жизнь на руках обещал носить. В гости вы с ним приезжали каждую неделю, на пироги.

А потом батюшка стал преступником и Ветрову не осталось никакой пользы от этого брака — и он перестал притворяться.

— А что там было, тетушка? — поинтересовалась я.

— Кровать красного дерева, здоровенная