Читать книгу - "Изаура и Алваро - Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш"

— Да нет, это связано со мной. Она обещала вписать в завещание мою вольную...

— Ах вот как! — Жануария метнула взгляд на Педро. — Ну так эта беда — не беда, а забота о тебе: пока поживешь под ее крылышком, а потом — на волю. — «Если злая воля не вмешается», — про себя добавила мудрая толстуха.

— Нашла, от чего слезы лить, девчонка, — шутливо возмутился Педро, — этак ты смоешь со своего белого личика лучшее, что на нем есть — черную родинку, а она бесценна, как печать нашей далекой родины.

Изаура на мгновенье задумалась, а потом серьезно сказала:

— Педро, зачем ты обижаешь меня? Неужели ты думаешь, что я забыла о роднящей нас крови? Если бы ты знал, как я разрываюсь между белым господским домом и вами, моими товарищами по несчастью. Но что я могу поделать, если хозяева выбрали для меня, рабыни, такую судьбу?

— Ах ты, дуралей старый! — закричала Жануария. — Еще больше расстроил нашу девочку. А ну иди на двор, проветрись, а мы тут посекретничаем...

Педро, ворча, вышел, чуть замешкавшись на кухне.

Глава 2

Дону Алмейде Гомесу де Фонсеки было плохо. Плохо не в смысле физических страданий, их уже не было после привычной бутылки рома, выпитой за обедом. Ему было страшно. А страх был для него непереносимым чувством.

Он боялся до ощущения уходящей из-под ног земли той власти, которую над ним имели три человека: его давно мертвая рабыня Анна, управляющий его фазендой Андре и его... кто она ему? Изаура!..

Именно о ней и вел он сейчас разговор с Андре, полулежа в креслах небольшой комнаты в доме управляющего. Это благоустроенное жилище располагалось в сохранившихся остатках сведенного леса, равноудаленного от дома владельцев фазенды и хижин рабов. Скрытое зарослями от посторонних глаз, оно служило отличным убежищем для фазендейро и его управляющего в их совместных похождениях.

И на этот раз взволнованный очередной ссорой с женой Алмейда нашел успокоение в домике управляющего. Сначала они изрядно выпили, потом, отдохнув, поиграли в карты. Причем управляющий выиграл как раз столько, чтобы, не разгневав хозяина, обеспечить себе завтрашние расходы в Кампусе. После игры, покуривая сигары, они предались воспоминаниям о прежней, молодой жизни, и тут дон Алмейда внезапно помрачнел.

— Что с вами, хозяин? — Так на североамериканский манер позволял себе обращаться к Алмейде управляющий.

— По-моему, мне нужно ограничить себя в вине...

— Ну, сегодняшнее приключение не говорит об этом.

— Да нет, здесь все в порядке. Но меня пугает другое, я никак не могу забыть ее, постоянно вижу перед собой, с кем бы ни был.

— Хозяин, забудьте вы эту чертову гордячку. Уж столько лет прошло! Всей-то памяти от нее — обожженное дерево да эта Изаура.

— Не забывай, что «эта Изаура» — моя дочь! — разгневанно крикнул дон Алмейда. В гневе он не обратил внимания на то, что собеседник как-то неопределенно хмыкнул в ответ на это. — Но именно она и заставляет меня удерживаться от лишней порции рома.

— Уж не по поручению ли своей моралистки наставницы? — сыронизировал Андре.

— Не забывай, что эта наставница — моя жена! — опять, но уже не так рьяно вспылил фазендейро. — Не в этом дело! Просто после лишнего стакана я ловлю себя на том, что испытываю к ней совсем не отцовские чувства, иногда я вдруг вижу в ней ее мать, и меня так же неудержимо начинает влечь к ней, и только сознание того, что это было бы самым страшным преступлением в моей жизни, удерживает меня от рокового шага...

— О, хозяин, — гнусно осклабился Андре, — шагайте смело. Бог простит вас.

— Как? — опешил дон Алмейда. — Ты хочешь, чтобы я уподобился животному или этим дикарям из сельвы и осквернил собственную дочь? Ты ведь знаешь, чем это чревато! Именно от такой преступной связи родился наш садовник, урод Белхиор!!!

— Ну что вы, как могу я подбивать вас на это? Просто Изаура — вовсе не ваша дочь.

— Что?!— взревел взбешенный дон Алмейда.— Ты смеешь утверждать, что я напрасно поверил Анне и приговорил ее к смерти? Так, значит, это ты все подстроил, чтоб повязать меня по рукам и ногам?

Дон Алмейда угрожающе поднялся, обхватив горлышко полупустой увесистой бутылки, но, заметив, что рука Андре мягким движением откинула полу сюртука и плотно легла на рукоятку неразлучного кольта, не поднял бутылку, а благоразумно наклонил ее над своим стаканом. Андре сделал вид, что ничего не заметил, и спокойно сказал:

— Все было не напрасно, дон Алмейда. Эта негодяйка действительно собиралась объявить вас отцом Изауры, и если бы не наша, — он выделил это слово, — решительность, с вашей репутацией было бы покончено. И не все ли равно вам было, чья дочь Изаура, пока она не созрела. А так всех все устраивало, да и вы, похоже, получаете неплохой подарок к ее совершеннолетию.

— Но где доказательства? — неуверенно спросил дон Алмейда.

— Доказательства? Доказать отцовство сложнее всего. Но слова, сказанные перед смертью, очень весомы. В ту ночь, когда я, — он опять выделил следующие слова, — «не успел погасить» горящую хижину Анны, до меня донеслось: «Боже, прости мне вынужденную ложь во имя спасения дочери, Мигел, счастье мое, только ради нашей девочки я согрешила!» Потом стены рухнули — и все было кончено. Так что, хозяин, вы смело можете побороть свое наваждение.

Дон Алмейда был в растерянности. Узнать, что грех, взятый им на душу, вовсе и не был его грехом, что падение, на которое он обрек себя под его гнетом, не было неизбежным, было очень горько. Ведь во все более редкие минуты просветления он осознавал, как низко пал, какое горе приносит в семью, как несправедлив к мученице жене.

С другой стороны, в нем просыпалась смутная радость оттого, что его новая страсть не преступна, что его влечет не к дочери, а просто к прекрасной молодой рабыне. Оттого, что, как ему казалось, наваждение Анны будет с него снято, когда он овладеет ее дочерью, так похожей на мать. И тогда, размечтался Алмейда, все повернется к лучшему и он найдет в себе силы взяться за дела, наладить отношения с Марией, уйти из-под странной зависимости от ненавистного