Читать книгу - "Изаура и Алваро - Бернарду Жуакин да Силва Гимарайнш"

— Куда ты, Мигел? Ты уезжаешь? — бежал за конем Алмейда. — Ты уходишь с фазенды? Очень жаль. Ты был хорошим управляющим. Но я тебя понимаю, я понимаю тебя. Прощай, Мигел...

На следующее утро Изаура пришла в себя. Она увидела покрасневшие, но радостные глаза донны Марии и спросила:

— А где мама?

— Мама... — не сразу ответила Мария. — Мама скоро приедет.

С этого утра у Изауры на всю жизнь осталась твердая уверенность, что мама ее всегда где-то рядом.

А Алмейда в то утро пришел к надсмотрщикам и объявил, что с сегодняшнего дня на фазенде новый управляющий. Он взял за руку и вывел вперед белобрысого человека с маленькими глазами и представил — Андре.

Вот такие грустные события, читатель, предшествовали тому, что Изаура стала жить в хозяйском доме, в доме командора Алмейды Гомеса де Фонсеки на фазенде Кампус, который со стороны кажется раем на земле.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Предвечернее, уже низкое солнце по-осеннему мягко освещает невысокий холм, поднявшийся неподалеку от плавно текущей Параибу. Легкий ветерок, приносящий запахи далекой таинственной сельвы, слегка рябит воду, и тогда золотистые блики прихотливо играют на глянцевой коре высокого раскидистого кедра, возвышающегося над холмом. Царственное величие дерева нарушается лишь двумя значительными изъянами: дуплом, спрятавшимся у основания кроны на высоте в два человеческих роста, и следами давнего пожара, изуродовавшего кору на стволе великана и лишившего его части ветвей.

По тропинке, наискось пересекающей заросли склона холма, медленно поднимается девушка. Она ступает так легко, что ее шагов не слышат даже птицы, спокойно распевающие на ветках кустов. Довольно крутой подъем не сбивает дыхания путницы, видно, что она привыкла к движению. Она невысока ростом, но очень стройна и поэтому кажется устремленной вверх. Так, маленькая секвойя-подросток — уже секвойя.

При первом беглом взгляде на девушку в ее облике поражает контраст между белой матовой кожей нежного лица и черным атласом гладко причесанных волос. Прическа проста и безыскусна, понятно, что она сделана не для красоты, а для удобства, но не скрывает щедрости, с которой природа одарила ее хозяйку.

Белоснежный ровный пробор, как ручей с озером, сливается с чистым высоким лбом, покоящимся над бархатистыми дугами немного широких бровей, которые, сдвигаясь к неглубокой вертикальной складке над переносицей изящного носика, придают лицу выражение постоянной задумчивости. Впрочем, это ощущение возникает и при взгляде в прекрасные глаза девушки, глубокие не только ночной чернотой, но и постоянной мыслью или печалью, не исчезающей даже в улыбке. Нежные скулы ее несколько удлиненного личика белизной своей спорят со лбом, но временами на них проступает легкий румянец, видимо повторяющий скрытые от глаз наблюдателя вспышки чувств. При этом свежие розовые губы красавицы чуть размыкаются, и между ними видны ровные, блестящие зубы, сжимающие стебелек соломинки. Небольшой аккуратный подбородок едва заметно разделен ложбинкой, говорящей о твердости характера. Написанный портрет мог бы напугать идеальностью оригинала, но добродетельная природа защитила его от этого небольшой своей причудой — маленькой черной родинкой на левой щеке, которая нисколько не портила лица, но очень его оживляла, отвлекая наблюдателя от серьезных глаз девушки.

Простое, но изящное платье из голубой хлопковой ткани, призванное скрывать от постороннего взгляда прелести юного тела, с помощью ветра и движения скорее подчеркивает их. Высокая, ровно дышащая грудь слегка колышет кружева, оторачивающие лиф, мягкие, разлетающиеся при ходьбе складки юбки выявляют стройность нешироких бедер. Приподнимающийся подол на мгновение являет на свет белоснежные тонкие щиколотки, под которыми небольшие ступни прячутся в легких серых башмачках.

Девушка поднимается медленно, как будто идет с какой-то неопределенной целью, что вполне соответствует ее мыслям: «Изаура, Изаура! Что опять и опять влечет тебя сюда, к кедру? В минуты радости и печали непреодолимая сила вдруг заставляет выйти из дома и в любую погоду ведет на холм, требуя подойти к могучему дереву, прижаться к его израненной огнем коре. Неужели права старая добрая Жануария, уверяя, что душа твоей бедной матушки переселилась в кедр после смерти. Да и было ли это смертью? Ведь обычно она связана с внезапной неподвижностью тела, его оплакиванием и похоронами. А тут? Жаркое, неугасимое пламя — и никаких следов, кроме черной золы, которую потом дождями вбило в раскаленную землю, быстро заросшую высокой сочной травой. Вот и все, что осталось от матери, дома, от раннего детства Изауры».

Невеселые воспоминания Изауры были прерваны дробным топотом легких босых ног. Вверх по тропе, подпрыгивая как на коне, размахивая прутиком-саблей, бежал чернокожий мальчик

— Изаура, — запыхавшись выкрикнул он, — госпожа Мария ждет тебя на урок!

— Ох, опять я замечталась и забыла о французском! Она на меня сердится?

— Нет, но они опять кричали друг на друга с хозяином, а потом она послала за тобой. Иди скорей, успокой ее.

— Да-да... Нужно утешить добрую госпожу хотя бы моими успехами в парижском произношении, ей так нелегко.

И они с мальчиком наперегонки помчались вниз по склону в сторону красивого белого дома фазендейро.

Когда слегка порозовевшая от быстрого бега Изаура вошла в дом, по напряженной тишине она поняла, что в нем все, к сожалению, как обычно в последнее время. После очередного выяснения отношений супруги Фонсеки разошлись по своим убежищам: дон Алмейда — в свой кабинет, где его ждет утешительная бутылка рома, а его жена донна Мария — в гостиную, где ее успокаивают рукоделие, книги и занятия с Изаурой.

— Вы звали меня, госпожа? — спросила девушка.

— Сколько раз тебя прошу, не называй меня госпожой, — немного резко, все еще не остыв после баталии, ответила донна Мария.

— Я не хотела вас ослушаться, донна Мария, но я никогда не забываю, что я — рабыня, а вы — моя хозяйка.

— Изаура, — уже мягче продолжила хозяйка, — забудь о своем рабстве, тем более что... Ладно, об этом позже, а пока прочти про себя главу из Вольтера, а я подумаю...

Изаура покорно принялась за чтение, а донна Мария продолжила свои нелегкие размышления: «Каждый из нас несет свой крест, кого ни возьми. Нет семьи, за внешним благополучием которой не скрывается большее или меньшее горе. Так и у нас с Алмейдой. А как все прекрасно начиналось много лет назад!

Я была недурна собой, почти как эта бедная девочка. — Донна Мария взглянула на склоненный профиль Изауры, потом на себя в