Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

низкой табуретке между двумя носилками, склонившись над другим раненым. Анна.

Она меняла повязку, промывала рану. Её руки двигались плавно, уверенно, без тени брезгливости или спешки. Потом он услышал голос. Тихий, тот самый, низкий. Она говорила с раненым, и слова были простыми, бытовыми.

Анна говорила о яблоках и штруделе, который её сестра умела печь так, что хрустела вся кухня. В этом аду, где пахло гноем и смертью, девушка методично, как по протоколу, рассказывала безусому мальчишке с перебинтованной грудью о домашней выпечке. И этот мальчишка, его лицо, искажённое болью, понемногу расслаблялось. В глазах, полных страха, появлялась крошечная, слабая искорка чего-то, отдалённо напоминающего интерес. Жизнь.

Николаус смотрел, не в силах оторваться. Это был не восторг, а любопытство, смешанное с глубочайшим уважением. Он наблюдал за работой мастера. В своём будущем веке он видел людей, способных в самых чудовищных условиях поддерживать порядок и человечность. Но там это было следствием системы, идеологии. Здесь же это был личный выбор. Сизифов труд одной хрупкой девушки против всей бессмыслицы войны.

Вот она закончила, легко, почти беззвучно встала, поправила фартук. Повернулась.

И их взгляды встретились.

На её усталом лице не было удивления, только спокойное внимание. Подойдя, девушка отбросила тень на Николауса, и он ощутил странное, почти стыдливое признание того, что ждал именно этого, ждал как спасательный круг.

— Проснулись, — констатировала Анна. Опустившись на корточки, она положила прохладную ладонь ему на лоб. Прикосновение было лёгким. — Жар есть, но несильный. Это хорошо. Как себя чувствуете, фейерверкер?

Ответить не получилось — из горла вырвался лишь хриплый, нечленораздельный звук. Жажда намертво сковала гортань.

— Молчите, — покачала головой санитарка, и в уголках глаз обозначились лучики мелких морщинок от постоянного напряжения. — Сначала питьё.

С соседней тумбы были взяты глиняная кружка и деревянная ложка. К его губам поднесли ложку. Это была не просто вода — слабый травяной отвар, который пах ромашкой, мятой и чем-то терпким, горьковатым. Первый глоток обжёг горло, но целебную жидкость Николаус проглотил с жадностью, чувствуя, как она, тёплая и живительная, разливается по иссохшему пищеводу.

— Медленнее, — мягко поправила Анна. — Маленькими глотками.

Николаус покорно повиновался, не сводя с неё глаз. При близком рассмотрении девушка казалась ещё более хрупкой и одновременно — несокрушимой. Синева под глазами была глубже, чем несколько дней назад. Щёки ввалились. Но взгляд, серый и прямой, был всё тем же — сосредоточенным, лишённым сантиментов.

— Осколок извлекли успешно, — продолжала поить Анна, и её голос был чёткими донесениями. — Кость треснула, но не раздробилась. Повреждены мышцы, сухожилия. Восстановление будет долгим. Месяц, а то и два. Главное — избежать гангрены и заражения крови. Вы сильный, фейерверкер. Выдержали.

«Выдержал, потому что ты не дала сдаться», — хотел сказать он, но лишь молча кивнул. Благодарность была слишком личным, почти интимным чувством, чтобы выносить его на свет в этом месте.

Она допоила его, вытерла губы краем уже не очень чистого фартука.

— Сейчас принесу еды. Суп. Он жидкий, но питательный. Нужно набираться сил.

Поднявшись, Анна собралась уходить. И Николаусу вдруг стало невыносимо думать, что этот островок порядка, единственный ориентир в море страдания, сейчас исчезнет.

— Анна… — наконец выдавил он, и голос прозвучал чужим, сиплым.

Обернувшись, девушка чуть приподняла бровь.

— Спасибо… — прошептал он.

На её лице промелькнуло что-то сложное. Не смущение. Скорее — усталое раздражение, как будто его благодарность была лишней тратой сил, ненужным усложнением простой рабочей схемы.

— Не благодарите, — ровно ответила Анна. — Я просто делаю то, что должна.

И ушла, растворившись в полумраке между рядами носилок.

Следующие дни слились в одно долгое, монотонное, болезненное существование. Время в госпитале не делилось на утро, день и вечер. Оно делилось на промежутки между болью, визитами врача, сменами повязок, скудными приёмами пищи. И между её приходами.

Она не была ангелом. Она была механизмом, самой важной деталью в этой разваливающейся машине выживания. Анна ходила между рядами, склонялась над десятками страдальцев, и для каждого находилось нужное действие, точное слово, кружка воды, ложка супа. Это была не доброта, а высочайший профессионализм в условиях ада. Но для Николауса её появление стало единственным стабильным событием, метрономом, отбивающим такт в этом хаосе. Он ловил себя на мысли, что, как солдат в окопе, подсознательно начинает рассчитывать время до следующего её обхода.

Смена повязок оставалась мучительной процедурой. Старая, присохшая к ране ткань отдиралась с мясом. Тёмный, зловонный гной приходилось вычищать. Потом — жгучий спирт, от которого сводило зубы, и новая, чистая ветошь. Он стискивал челюсти, впивался взглядом в потолочную балку, стараясь не издавать звуков. И всегда её голос, тихий и ровный, вёл через этот ад:

— Почти закончили. Дышите глубже. Видите вон ту паутину? Говорят, паук там жил ещё до войны. Наш постоянный жилец. Ленивый, никогда сеть не чинит.

И сквозь туман боли, слушая этот голос, он находил точку опоры. Она не утешала. Но отвлекала, переключала внимание, как хороший сержант отвлекает молодого солдата от страха перед первой атакой.

Однажды, когда санитарка, закончив с ним, собиралась идти к соседу, Николаус, ещё не отпустивший боль, тихо окликнул её.

— Анна…

— Да?

— Той водой… в которой вы только что мыли тряпицы… вы и ему будете рану промывать? — спросил он, едва шевеля губами.

Девушка остановилась, и на усталом лице появилось недоумение. Вопрос был странным, не из её реальности.

— А как же? Воды кипячёной на всех не напасёшься. Ведро одно на ряды.

Он собрался с силами, подбирая слова, которые звучали бы не как поучение, а как наблюдение, как информация к размышлению.

— Мой дед… он на конюшне у графа служил. Говорил, что худшая зараза — от уже больного животного к здоровому. И что инструменты после одного нужно в отдельном чане обваривать, чтоб «злой дух гнили» не перенести. Я думаю… может, и с людьми так же.

Он увидел, как её взгляд стал отсутствующим, ушёл куда-то в себя. Она вспоминала что-то своё, тяжёлое. Возможно, того самого Франца.

— «Злой дух гнили»… — повторила девушка задумчиво, не как поэтическую метафору, а как новый, страшный термин. — Хорошо. Для самых тяжёлых… пожалуй, стоит держать отдельную ветошь. Спасибо, Николаус.

Она не назвала его «фейерверкер». И в её голосе прозвучало признание полезности полученной информации. Этот маленький, личный союз укрепился ещё на одну, невидимую нить — нить общего дела.

Еду тоже приносила Анна. Жидкую овсяную похлёбку, иногда с крошками чёрного хлеба, иногда — неслыханная роскошь — с кусочком солонины. Кормила с ложки, как ребёнка, потому что правая рука дрожала от слабости, а левая была прикована к