Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

отзывался в теле новым взрывом боли. Каждый толчок, каждый удар ноги о землю посылал от плеча в мозг электрические разряды чистого, немыслимого страдания. Он видел мелькающие над головой обрывки неба, дым, лица других солдат, которые расступались, глядя на них с тем же выражением оцепеневшего ужаса. Слышал непрекращающийся грохот канонады, который теперь казался насмешкой, жалким фоном для его личной катастрофы.

Сознание начало плыть. Боль стала далёкой, как будто происходящей не с ним. В ушах зазвенело. В глазах поплыли тёмные пятна. Он понимал, что теряет кровь. Понимал, что каждое мгновение на счету. И в этот момент, на грани потери себя, мысли, словно ища точку опоры, наткнулись на неё. На тот образ. На серые глаза в душном амбаре. На тихий голос, говоривший: «Держись, Франц. Сейчас поможем».

«Держись».

Это было не молитвой — приказом. Приказом самому себе, отданным тем хрупким, но несгибаемым существом, которое теперь казалось единственной реальностью в этом рушащемся мире.

— Держись, — прошептал он беззвучно, и губы обволокла розовая пена.

Йохан, услышав или почувствовав это, рявкнул сквозь стиснутые зубы:

— Держись, чёрт тебя побери! Почти пришли!

Они действительно почти пришли. Многослойный гул амбара — стоны, крики, шарканье — ворвался в отуманенное сознание, смешавшись с шумом в ушах. Запахи — гнили, уксуса, пота — ударили в ноздри. Реальность вернулась, ещё отвратительнее прежней.

Йохан ввалился внутрь, расталкивая санитаров.

— Врача! Фейерверкер, плечо разворочено, истекает!

Время для Николауса снова замедлилось, стало тягучим, как патока. Его внесли к тому самому столу. Но он был занят. На нём кого-то резали. Николаус не видел врача. Зато увидел её.

Девушка стояла в стороне, держа таз. Увидев Йохана с ношей, её взгляд мгновенно скользнул по окровавленному мундиру, бледному лицу, остановился на галунах. Потом короткая искра узнавания. Холодный, практичный вывод: «Тот самый, с артиллерии. Тогда помогал, теперь сам…»

Она поставила таз, шагнула вперёд.

Врач буркнул, не отрываясь:

— Места нет.

— Сделаем на полу. Солдат, на носилки. Быстро.

Йохан опустил товарища. Новая волна боли вырвала стон.

Санитарка уже была рядом. Наклонилась. Николаус видел запёкшуюся кровь на её фартуке, глубокие тени под глазами, жёсткую, не женскую хватку, с которой она ножницами рассекла его мундир.

— Анна, — отрывисто представилась она, не для утешения, а для отчёта, чтобы он знал, с кем имеет дело. — Буду вынимать. Кричи, если хочешь. Но не дёргайся.

Он уцепился взглядом за её лицо, глаза в которых была усталая, но несгибаемая воля делать свою работу, несмотря ни на что.

— На живую, — отрезал врач, подходя. — Эфира нет. Держи.

Йохан придавил товарища. Анна накрыла его правую ладонь своей, прижала к краю носилок и сжала, не давая дёрнуться.

— Смотри сюда, — приказала девушка.

Потом пришла боль. Конкретная, ясная, белая вспышка, когда сталь прошла сквозь разорванное мясо и чиркнула по кости. Он не закричал. Воздух вырвался из лёгких свистящим, беззвучным воплем. Тело затряслось в судорогах.

Её голос, ровный, сквозь шум в собственных ушах:

— Ещё немного. Почти. Не сдавайся.

«Почти» и «Не сдавайся», как говорят с упрямым животным или с тонущим человеком. И это работало. Он сжимал её руку, впиваясь ногтями в кожу, и она терпела, не отдергивая.

Когда всё кончилось, и его, облитого жгучим спиртом, начали бинтовать, силы ушли. Сознание расплывалось. Перед тем как провалиться в пустоту, Николаус всё же разжал пальцы, оставив на её руке красные полумесяцы от своих ногтей. Губы шевельнулись.

— Анна… — было в том хрипе и благодарность, и констатация факта, фиксация единственной якорной точки в этом кошмаре.

И её ответ был таким же: кивок. Короткий, деловой. Работа сделана. Пациент пока жив. Всё. И только где-то в глубине усталых глаз, когда она отвернулась мелькнуло облегчение.

Война продолжалась. Где-то гремели пушки, гибли люди, решались судьбы империй. Но здесь, на окровавленных носилках в вонючем амбаре, закончилась одна война и началась другая. Война за жизнь. И в этой войне у него появился союзник. Самое хрупкое и самое могущественное существо во всей вселенной — женщина по имени Анна, которая сказала «держись». И он, впервые за новую жизнь, почувствовал, что есть за что держаться.

Глава 42. Госпитальные дни

Возвращение к сознанию было медленным, тяжёлым, как всплытие гружёной барки со дна тёмной реки. Сначала не было мыслей. Только ощущения, разрозненные и мучительные. Боль — не острая, как вчера, а глухая, разлитая по всей левой половине тела, тупая и неотступная, будто в рану влили расплавленный свинец. Жажда — дикая, скребущая горло, превращающая язык в сухой комок. Холод — исходящий откуда-то изнутри, заставляющий зубы стучать даже в полудрёмном состоянии.

Потом пришли запахи. Они были первыми вестниками реальности. Запах крови, въевшейся в дерево и ткань; гноя и уксуса — едкий, лекарственный, беспощадный; немытых тел, влажной соломы, тления. Но поверх этого, слабым, едва уловимым облачком, витал другой — свежего хлеба и отвара ромашки. Он означал, что здесь, в этом царстве страдания, всё ещё существует забота. Пусть примитивная, скудная — но она есть.

Николаус открыл глаза. Зрение подвело: мир был размытым, плывущим, как сквозь мутное стекло. Он лежал на спине. Над головой — не парусина и не звёздное небо, а низкий, закопчённый потолок из грубых балок, с которого свисали паутины, колышущиеся от сквозняка. Значит, всё ещё в амбаре. Но не у того стола. Перенесли.

Николаус медленно, с величайшей осторожностью повернул голову вправо. Боль в плече отозвалась тупым ударом, но была терпимой. Взгляд скользнул по рядам таких же, как он, лежащих на земле, укрытых серыми шинелями или просто тканью. Кто-то спал, кто-то стонал, кто-то неподвижно смотрел в потолок, и в этих взглядах была пустота более страшная, чем любая боль. Левый глаз плохо фокусировался, но правый выхватывал детали: перевязанную, как мумия, голову; пустые рукава, лежащие на груди у юнца, которому на вид не было и семнадцати.

«Конвейер», — промелькнула мысль, ясная и холодная, без эмоций, как отчёт. — «Конвейер по переработке людей в мясо и калек». Он вспомнил заводские цеха из своего прошлого, из того, казавшегося теперь нереальным, двадцатого века. Принцип был тем же: сырьё на входе, продукт на выходе. Только здесь сырьём были живые люди, а продуктом — смерть или увечье.

Шум вокруг был приглушённым, многослойным: тяжёлое, хриплое дыхание; сдавленные стоны; скрип двери; плеск воды. И сквозь это — тихий, мерный, убаюкивающий звук: шарканье подошв по земляному полу, лёгкий звон металла о металл, шелест ткани.

Николаус заставил себя повернуть голову влево. И увидел её.

Санитарка сидела на