Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

силы ушла в землю, вырыв яму и осыпав всех песком. Но его работа была уже сделана: атака захлебнулась.

К позиции уже бежали поднятые по тревоге солдаты из других подразделений, офицеры. Первым примчался капитан Штайнер, в одном мундире, накинутом на плечи, с обнажённой шпагой в руке. Его волосы, обычно аккуратно напудренные, были всклокочены, но глаза, выхватывающие детали в свете факелов, были ясны и холодны. Он окинул взглядом сцену: разрушенный взрывом участок вала, трупы в белых мундирах, невредимую пушку и стоящего перед ней Николауса.

— Доложите, фейерверкер!

Николаус, всё ещё находясь в том же ледяном трансе, кратко, чётко доложил: о подозрительных звуках, замеченном противнике, поднятии тревоги, применении картечных зарядов в качестве мин, об отражении атаки. Не приукрашивал. Не преуменьшал.

Капитан слушал, не перебивая. Потом подошёл к тому месту, где взорвался первый заряд. Земля была вспорота, вокруг валялись кровавые остатки. Кивнул, лицо его оставалось непроницаемым.

— Потери?

— С нашей стороны — только лёгкораненные, господин капитан. Австрийцев убито, по предварительной оценке, от восьми до десяти человек. Есть пленные. — Он кивнул на того, кого оглушил Йохан, и ещё на пару раненых, которых уже скручивали солдаты.

— Орудие?

— Невредимо. Заряды и порох в безопасности.

Капитан Штайнер медленно повернулся к Николаусу. В его глазах, обычно таких холодных, горел странный, почти одержимый огонь.

— Вы использовали артиллерийские заряды…

— Как мины замедленного действия, господин капитан. Установленные на пути противника. У меня не было возможности произвести выстрел из орудия без риска воспламенения пороха. Это был единственный способ остановить их до подхода помощи.

Наступила пауза. Капитан Штайнер смотрел на Николауса так, будто видел его впервые. Потом негромко, но очень чётко произнёс:

— Инициатива. Смекалка. Хладнокровие. Вы, фейерверкер Гептинг, не просто отличный артиллерист. Вы — солдат. В самом высоком смысле этого слова. Спасли не только свою пушку. Вы, возможно, спасли всю вторую линию от разгрома. Об этом будет доложено полковнику. А сейчас… — он обернулся к подбежавшему лейтенанту, — усилить охрану всех батарей. Проверить периметр. Раненых — в лазарет. Пленных — на допрос.

Когда начальство удалилось, а на позицию пришли санитары и похоронная команда, напряжение наконец начало спадать. Йохан подошёл к Николаусу, положил свою лапу ему на плечо.

— Чёрт возьми, Николаус, — прохрипел он, и в его голосе была неподдельная, почти отеческая гордость. — Ты их… ты их перехитрил, как лиса кур. «Мина замедленного действия»… Да мы бы все сгорели, если бы не ты.

Фриц, весь в грязи и чужой крови, но сияющий, подскочил с другой стороны.

— Профессор! Да ты гений! Я б так никогда не додумался! Швырнуть банник — это я могу. А вот из пороха мину сделать…

Николаус смотрел на своих людей. Они были живы. Все. И «Валькирия» была цела. Только сейчас до него начало доходить, что произошло. Что он сделал. Не просто отбил атаку. А проявил ту самую инициативу, которую так ценили в армии Фридриха. И сделал это, используя знания, которых не должно было быть у простого фейерверкера XVIII века. Знания о минно-взрывном деле.

Он медленно опустился на ящик со снарядами. Руки начали дрожать. Поздняя реакция. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту.

— Всем спасибо, — сказал он тихо. — Вы все действовали правильно. Особенно ты, Йохан. И ты, Фриц. С банником — это было вовремя.

Николаус посмотрел на восток, где небо уже начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые тона. Ночь заканчивалась. Вылазка была отбита. Но он знал, что это только начало. Осада будет продолжаться. И враг, получив такой урок, станет ещё хитрее и опаснее.

Но сейчас, в этот предрассветный час, они выстояли. И в этом был главный итог этой страшной, кровавой ночи.

Глава 40. Случайная встреча

Утро после ночной вылазки пришло с дождём. Не яростным, косым ливнем, а мелким, нудным, бесконечным дождём, который не падал, а словно висел в воздухе, пропитывая насквозь мундиры, кожу, душу. Он превращал лагерь в море липкой, серой грязи, в которой утопало всё: палатки, орудия, люди. Воздух стоял неподвижный, насыщенный запахом сырой шерсти, мокрой земли и подспудной, неистребимой вонью гниющей плоти — не столько от вчерашних трупов, сколько от вечного, фонового смрада осады, где смерть была не событием, а состоянием.

Приказ пришёл в середине утра, когда дождь на минутку стих, словно переводя дух. Гонец, бледный и грязный, прошелестел по позициям, передавая на ходу: «Раненых с передовой несут в тыл! Не хватает рук! Артиллеристам — выделить людей для помощи!»

Николаус, стоявший под навесом у «Валькирии» и писавший в потрёпанную полевую книжку отчёт о ночном происшествии, поднял голову. Его собственный расчёт был цел, но многие другие — нет. Штурм в проломе продолжался, превратившись в бойню местного значения. Раненых оттуда таскали уже третий день, и поток, казалось, только возрастал.

— Йохан, Фриц — со мной, — сказал он, не раздумывая. — Курт, остаёшься за старшего. Следи за позицией.

Товарищи пошли, не спрашивая.

Дорога от артиллерийских позиций к перевязочному пункту, устроенному в полуразрушенном амбаре на окраине бывшей деревни, была адом. Грязь не просто глубокая — коварная, засасывающая, местами по колено. Они шли, спотыкаясь, среди такого же потока: носильщиков с окровавленными носилками, солдат, бредущих в одиночку, прижимая к груди перевязанную руку или хромая, священников с потухшими лицами, маркитантов, сновавших, как крысы, в поисках лёгкой добычи среди страданий.

Чем ближе к амбару, тем гуще становился воздух. Не только от дождя. От запаха. Сначала — просто сырости и гнили. Потом к нему примешивался сладковатый, тошнотворный запах плоти. Следом — резкий, химический дух уксуса и неочищенного спирта, которым пытались заглушить остальное. И поверх всего — запах человеческого пота, страха и боли. Это был не один запах, а многослойная, густая атмосфера страдания, в которую они вступали, как в тёплую, отвратительную воду.

Амбар, огромное, тёмное строение с проваленной крышей, накрытое теперь парусиной, стонал, как раненый зверь. Гул голосов — криков, отрывистых команд — вырывался наружу, смешиваясь с шумом дождя. У входа, превращённого в грязную лужу, стояла толчея. Носильщики пытались протолкнуть носилки внутрь, санитары сортировали входящий «материал» с бесстрастной, уставшей жестокостью: «Этот — в левый угол, там фельдшер… Этот — в правый, к офицеру… Этого — на улицу, под навес, ему уже ничто не поможет…»

Николаус с трудом протиснулся внутрь. То, что он увидел, на мгновение лишило его дыхания. Он уже видел ужасы поля боя. Видел разорванные тела. Но это… это было нечто другое. Конвейер страдания.

Помещение амбара, слабо освещённое коптящими сальными