Читать книгу - "Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон"

Беспорядки были частыми, но эпизодическими и едва ли повсеместными. Картина полной анархии создавалась в прессе и выступлениях Хиля Роблеса и других – просто путем объединения всех драк, потасовок и забастовок, какими бы незначительными они ни были, в категорию «социальные беспорядки». Инциденты преувеличивались, а статистика раздувалась. В Мадриде американскому послу Клоду Бауэрсу рассказывали истории о том, как неуправляемые толпы зверски убивали монархистов и скармливали их тела свиньям[464]. Страх перед насилием и беспорядками порождался тем, что люди читали о других местах. Некоторые из тех, кто возмущался нарушением правопорядка, также говорили о своем облегчении от того, что, к счастью, это не коснулось их собственных городов[465].

Статистические данные бессмысленны без социального контекста. Например, в Торревьехе (Аликанте) в начале марта сообщалось, что «экстремисты» сожгли хижину, гостиницу, клуб Радикальной партии и муниципальную канцелярию. Произошло это потому, что с балкона гостиницы по проходившей мимо мирной демонстрации с участием духового оркестра были произведены выстрелы, и одного из демонстрантов ранили. Это спровоцировало нападение на гостиницу и другие преступления. Среди арестованных и обвиненных в стрельбе оказались владелец гостиницы, приходской священник и двое его братьев, а также учитель городской католической школы[466].

Уже 1 июля Мола жаловался: «Совершались попытки спровоцировать насилие между правыми и левыми, которые мы могли бы использовать как повод для дальнейших действий, но пока – несмотря на помощь определенных политических деятелей – они не реализовались в полной мере, потому что все еще есть идиоты, верящие в сосуществование с представителями масс, преобладающими в Народном фронте»[467]. Возможно, идеальные условия для переворота, которые удовлетворили бы Молу, и не были достигнуты, однако насилие правых боевиков, подстрекательские выступления Кальво Сотело и Хиля Роблеса и акцент, делавшийся правой прессой на событиях, во многом подтолкнули средний класс в объятия военных заговорщиков.

Публичные высказывания Хиля Роблеса следует рассматривать в свете его тайной поддержки военного заговора, который он описывал как «законное движение сопротивления анархии, угрожавшей самому существованию страны». В конце мая он посоветовал американскому журналисту Эдварду Ноблау взять отпуск в начале июля, чтобы успеть вернуться вовремя и осветить военный переворот[468]. 27 февраля 1942 года он отправил из Лиссабона франкистским властям подписанное заявление о своей роли в перевороте, в котором говорилось, что он «помогал советами, моральным стимулированием, тайными приказами о сотрудничестве и даже экономической помощью в виде значительных сумм, взятых из избирательных фондов партии». Последнее было отсылкой к 500 000 песет, переданным им Моле в уверенности, что первоначальные жертвователи одобрили бы его действия. Часть этих денег ушла на выплаты фалангистам и карлистской «Рекете», присоединившимся к военным мятежникам в Памплоне 19 июля[469]. Хиль Роблес также пытался помочь Моле в переговорах об условиях участия в восстании карлистов. В начале июля он сопровождал владельца ABC Хуана Игнасио Луку де Тену в Сен-Жан-де-Люз в тщетной попытке убедить лидера карлистов Мануэля Фаль Конде отказаться от своего требования к мятежникам использовать монархический флаг и исполнять монархический гимн[470].

В течение июня и июля Хиль Роблес инструктировал провинциальных лидеров CEDA о том, что после начала восстания все члены партии должны будут немедленно поддержать военных, партийные организации – оказывать всестороннее содействие, молодежные секции – присоединиться к армии и не создавать отдельных ополчений, членам партии не следует участвовать в репрессиях против левых, борьбы за власть с другими правыми группами нужно будет избегать и оказывать властям максимальную финансовую помощь. Было проигнорировано только указание о репрессиях, и члены CEDA приняли в них активное участие, особенно в Гранаде и городах Старой Кастилии. Первой секцией CEDA, присоединившейся к мятежу, стала Derecha Regional Valenciana. Ее умеренный лидер Луис Лусия, христианский демократ, был оттеснен на второй план генеральным секретарем Хосе Марией Костой Серрано. Когда в июне генерал Мола завершал подготовку участия гражданского населения, Коста Серрано предложил 1250 человек на самое начало восстания и пообещал еще 10 000 человек через пять часов и 50 000 человек через пять дней. Наряду с местными отделениями Фаланги, Renovación Española и карлистов, радикальное крыло DRV было отдано Костой Серрано в распоряжение военной хунты. В начале войны Лусия выступил с заявлением, осудившим переворот. Будучи правым политиком, он скрывался от анархистов, но его поймали и посадили в тюрьму в Барселоне. Тем не менее в 1939 году франкисты предали его суду и приговорили к смертной казни за участие в так называемом военном мятеже. Позже приговор заменили тридцатью годами тюремного заключения[471].

В результате кампании социалистов по возвращению общих земель, которая пользовалась поддержкой министра сельского хозяйства Мариано Руиса-Фунеса, военное вмешательство стало казаться землевладельцам все более насущной необходимостью[472]. Риторика землевладельцев и их прессы порождала ощущение полной катастрофы и апокалипсиса. 10 июля ABC сетовала на то, что 80 % земель окажется в руках муниципалитетов и что появятся города, где частная собственность исчезнет[473]. Молодые члены семей землевладельцев вступали в Фалангу. Предвидя переворот, многие собственники переезжали в свои дома в крупных городах провинций, или в Мадрид или Севилью, или, в случае очень богатых, даже в Биарриц или Париж, где они перечисляли взносы и с нетерпением ждали новостей о военном заговоре. За собой они оставляли банды фалангистов, которые нападали на местных социалистов под защитой Гражданской гвардии. В Дон-Бенито Гражданская гвардия помогала местным фалангистам, когда те забрасывали зажигательными бомбами Casa del Pueblo[474]. FNTT часто жаловалась, что жертвами гвардейцев всегда становились рабочие, и осуждала накопление землевладельцами оружия. Утверждалось, что в Пуэбла-де-Альморадьель на юге Толедо у местных правых находилось 200 ружей, 300 пистолетов и более 50 винтовок[475]. Когда рабочие пытались взыскать с землевладельцев не выплаченную ими зарплату, они часто сталкивались с гвардейцами. Те, кто выдвигал такие требования, неизменно оказывались в числе жертв колонн правых, захватывавших их города в первые месяцы Гражданской войны[476].

Ненависть между безземельными крестьянами и владельцами и их управляющими была частью повседневной жизни на юге. Один крупный землевладелец из Севильи, Рафаэль де Медина, писал о «непонимании имущих и зависти неимущих», о тех, кто ходил в веревочных сандалиях, и о тех, кто передвигался на автомобиле. Когда они с отцом проезжали мимо рабочих, шедших по проселочной дороге, то замечали их «мрачный взгляд, выражавший такое глубокое презрение и такую неприкрытую горечь, что это было подобно удару грома». Медина всегда носил с собой пистолет на