Читать книгу - "Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон"

и выступлении в качестве ширмы для более агрессивных группировок. Он с одобрением процитировал высказывание о том, что исполнители правых террористических актов весной 1936 года были людьми «высочайшего благородства и духовного качества». В интервью для одной газеты Хиль Роблес одобрительно отозвался о тех, кто покинул CEDA, «чтобы встать на путь насилия, считая его способом решения национальных проблем»[436]. Почти сразу после выборов большинство членов одной из ключевых секций CEDA, Derecha Regional Valenciana (DRV, Валенсийская региональная правая), отвергли умеренность своего лидера Луиса Лусии в пользу непосредственного действия. Под руководством генерального секретаря партии Хосе Марии Косты Серрано DRV собирала оружие и формировала секретное ополчение. Она установила связи с местными Фалангой, Renovación Española и Unión Militar Española. Молодежное отделение DRV проводило учения и практиковалось в стрельбе. В течение весны не менее 15 000 членов JAP вступили в ряды Фаланги. Для того чтобы отговорить их, ничего не делалось, и не предпринималось никаких усилий для вербовки замены. Многие из тех, кто оставался в CEDA, активно контактировали с группами, нацеленными на насилие. А когда началась война, тысячи членов CEDA присоединились к карлистам[437].

По мере усиления конфликтов в сельской местности росли опасения по поводу военного заговора. 1 мая умеренный социалист Индалесио Прието изложил суть проблемы в своей речи в Куэнке, где проходили дополнительные выборы. Он отправился туда, «беспокоясь о скором фашистском восстании, о котором тщетно предупреждал и лишь навлекал на себя оскорбления и презрение». Было решено, что его будет сопровождать вооруженный эскорт, предоставленный группой социалистической молодежи, известной как «Моторизада». Накануне его приезда между местными левыми и правыми произошли столкновения, и в воздухе все еще летал пепел от сожженного казино, клуба местных землевладельцев[438]. Он подчеркнул неопределенность, вызванную беспорядками, и присутствовавшую опасность военного переворота. В своей эмоциональной патриотической речи Индалесио Прието озвучил план обеспечения социальной справедливости на основе хорошо организованного экономического роста, который должен был осуществляться сильным правительством. Он осудил провокации правых и волнение левых: «Ни одна нация не может выдержать ослабления своего правительства и собственной экономической жизнеспособности, будучи вынужденной жить в условиях беспокойства, нервозности и тревоги»[439].

Возможность укрепить правительство появилась в начале мая после импичмента Алькалы Саморы и замены его на посту президента Мануэлем Асаньей. Многие надеялись, что тандем сильного президента и столь же сильного премьер-министра сможет защитить Республику от военной диверсии. Однако, когда Асанья попросил Прието сформировать правительство, тот допустил тактическую ошибку, дважды проконсультировавшись с парламентской группой PSOE, председателем которой был Ларго Кабальеро. На встречах 11 и 12 мая Ларго Кабальеро и его сторонники выступили против него, и он тихо капитулировал. Несмотря на их противодействие, Прието мог бы сформировать правительство при поддержке республиканских партий и примерно трети депутатов PSOE. Однако он не был готов ее расколоть[440].

Заблокировав план создания правительства под руководством Прието, Ларго Кабальеро фактически уничтожил последний шанс избежать гражданской войны. Мнение о том, что, придя к власти, он распустит армию, было весомым аргументом в пользу переворота, бытовавшим в среде офицерского корпуса. Прието понимал (в то время как его соперник, по-видимому, нет), что попытки полномасштабных революционных социальных изменений подтолкнут средние классы к фашизму и вооруженной контрреволюции. Как всегда прагматичный, Прието был убежден: выход заключался в восстановлении порядка и ускорении реформ. Он планировал сместить ненадежных военных командиров, ограничить полномочия Гражданской гвардии, назначить генеральным директором службы безопасности доверенного человека и разоружить фашистские террористические отряды[441]. Ларго Кабальеро помешал этому и добился того, что сильнейшая партия Народного фронта не смогла активно участвовать в использовании государственного аппарата для защиты Республики. Асанья обратился к своему соратнику, левому республиканцу Сантьяго Касаресу Кироге, не имевшему достаточного авторитета для решения проблем, которые находились в его ведении. Прието писал позже: «Таким образом, моя роль сводилась к постоянным предупреждениям об опасности и попыткам сделать так, чтобы в нашем лагере наивное и слепое упрямство, характерное для жалкого революционного инфантилизма, не создавало атмосферу, благоприятную для фашизма, поскольку именно к этому приводили абсурдные акты беспорядков»[442].

19 мая Касарес Кирога, преемник Асаньи на посту премьер-министра, представил кортесам свою программу. Хиль Роблес отреагировал на нее с виртуозной двусмысленностью. Как и 15 апреля, его кажущийся призыв к умеренности на самом деле был оправданием насилия. Не называя имен, он со злорадством говорил о том, что Асанья не смог создать широко представленное правительство Народного фронта под руководством Прието, заявив, будто республиканское правительство было ограничено «печальной ролью этих групп [указывая на скамейки социалистов] сегодня быть слугами, а завтра – жертвами». В отношении упомянутой Касаресом Кирогой враждебности к фашизму он отметил, что беспорядки сделали фашистские решения актуальными. Критикуя фашизм в теории из-за его иностранного происхождения и элементов государственного социализма, он оправдывал насилие тех, кого называли фашистами, утверждая, будто у них не оставалось другого способа защитить свои интересы. Хиль Роблес ничего не сказал о том, как имевшие место политические беспорядки были спровоцированы репрессивной и мстительной политикой, проводившейся кабинетами радикалов и CEDA. Объявив демократию мертвой, он похвалил тенденцию к фашизму как проистекавшую из «чувства патриотизма, возможно плохо сфокусированного, но глубоко уязвленного тем, что направление политики диктуется не великими национальными интересами, а вами [обращаясь к депутатам-социалистам] по приказу из Москвы». По сути, Хиль Роблес одобрял массовое вступление членов JAP в Фалангу. Закончив провокационным вызовом последователям Ларго Кабальеро, он язвительно отозвался о них как о «свирепых революционерах, которые только и делают, что болтают»[443].

Обличения Хиля Роблеса по поводу нарушения общественного порядка были восприняты левыми как лицемерная попытка дискредитировать правительство и оправдать военный переворот. Эти выступления также подпитывались фалангистской стратегией усиления напряжения, которой из тюрьмы руководил Хосе Антонио Примо де Ривера. После его ареста его партия ушла в подполье, и кровавый цикл провокаций и ответных действий резко интенсифицировался. 7 мая отголоски похорон Рейеса тремя неделями ранее проявились в убийстве совместным отрядом UME и фалангистов капитана Карлоса Фараудо, республиканца, офицера инженерных войск, тренировавшего социалистические ополчения. На следующий день произошло неудачное покушение на консервативного республиканского экс-министра Хосе Марию Альвареса Мендисабаля. Хосе Антонио сказал своему другу Фелипе Сименесу де Сандовалю: «Я не хочу, чтобы кто-то еще из фалангистов оказался в тюрьме. Я использую всю свою власть как национального лидера Фаланги, чтобы выслать любого, кто приедет сюда без веской причины вроде убийства Асаньи или Ларго Кабальеро». Последовавшие за этим беспорядки послужили основанием для призывов Хиля Роблеса и Кальво Сотело к вмешательству военных[444].