Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

из Галича и земское – из Вологды и Великого Устюга. Еще через год для очередного похода на Казань осуществлена была уже «мобилизация» всего служилого ополчения Великого княжества Московского. Коломна, Можайск, Углич, Муром, Владимир, Суздаль, Ярославль выставили своих ратников. Но служилое ополчение поддерживалось и земским ополчением москвичей. Следующее десятилетие характеризовалось радикальным переломом в структуре московского войска. В походах на Новгород (1471 и 1477 гг.) уже доминировало конное служилое ополчение. Земское же при этом существенной роли не играло, за исключением псковичей. По оценке Алексеева, именно это обусловило успех Москвы, поскольку новгородское войско строилось по старинке. «Можно сказать, что кампания 1471 г. на главном направлении – это соревнование двух военных систем: старой общинно-вечевой и новой княжеско-служилой, с решающим преимуществом второй». Победа, одержанная над Новгородом, с одной стороны, показала плюсы нового типа армии, а с другой – предоставила возможности для расширения поместного землевладения и, соответственно, для увеличения размеров войска. В результате, по мнению Алексеева, была проведена целая военная реформа. В Новгороде ликвидировали городское ополчение. Земли раздали помещикам. Кроме того, тверская служилая система была включена в великокняжескую и, по всей вероятности, то же самое сделали на Белозере и в Вологде[249]. Иными словами, армия расширилась как за счет новых помещиков, наделенных землей, так и за счет удельнокняжеских служилых людей.

Судебник 1497 г. создал юридическую базу для формирования системы наделения землей за службу[250]. «Начинают составляться Разрядные книги, в которых записывается служба каждого видного представителя аристократии»[251]. В результате армия стала преимущественно поместной. При всех недостатках, о которых еще пойдет речь, такого рода система построения вооруженных сил оказалась значительно более эффективной, чем старая средневековая система. Она обеспечила быстрое увеличение численности войска и сравнительно успешные боевые действия при столкновении с относительно слабым противником, не перестроившим военную систему в соответствии с западноевропейскими стандартами: Казанским и Астраханским ханствами, Ливонским орденом. С той территории, которой раньше владел один крупный вотчинник, теперь могло кормиться много людей, что крайне важно для построения армии. Причем совсем не потому, как полагают порой, что старая безусловная собственность заменялась теперь на условную. Поместная система не была механизмом разрушения частной собственности, поскольку таковой в современном понимании слова тогда вообще не существовало. Служить государю обязан был и вотчинник, и помещик. Отличие вотчины от поместья состояло лишь в том, что последнее нельзя было продать или отдать в монастырь[252].

Для построения большой армии государству важно было не изменить право владения землей, а усреднить размеры наделов. «При вотчинной системе, – справедливо отмечал историк Владимир Кобрин, – все время шел процесс “расслоения” вотчинников: богатые всё богатели, а бедные беднели. Шла поляризация размеров земельной собственности. Но этот процесс не мог не сказаться отрицательно на боеспособности войска: у мельчайших вотчинников зачастую не хватало средств, чтобы самим выйти на службу, зато крупные, “ленивые богатины”, как с ненавистью называл их публицист XVI в. Иван Пересветов, даже при точном выполнении своих обязанностей выводили в поле лишь военных холопов, а не самостоятельных воинов. В интересах службы было усреднение размеров земельной собственности. Именно этого результата достигли при массовом испомещении»[253].

Тем не менее при Иване Грозном приняли меры и для того, чтобы «ленивые богатины» по возможности исправно выполняли свои обязанности. Была законодательно установлена связь размера сохранившихся крупных земельных участков и численности призываемых в армию бойцов. По Уложению о службе 1555–1556 гг. каждый служилый человек (вотчинник или помещик) должен был, помимо собственного участия в войне, выставлять вооруженных людей пропорционально размеру земли, которой обладал[254].

В плане построения поместного войска перераспределение земель было делом более-менее эффективным. Хотя мы справедливо сожалеем сегодня о гибели «вольного Новгорода» и пресечении пути развития, альтернативного московскому, уничтожение новгородской республики и депортации ее населения не могут считаться простым самодурством или усилением режима личной власти Ивана III, как представляется при взгляде на проблему из нашего времени. Для решения своих краткосрочных задач государь действовал хотя и крайне жестко, но вполне рационально. Другое дело, что в долгосрочном плане использовать экономически эффективный, торгово-ремесленный Новгород в качестве простого источника земель для помещиков было все равно что зарезать курицу, несущую золотые яйца. Однако трудно представить себе, что у людей XV–XVI столетий могло сформироваться понимание ценности этих «золотых яиц». Они действовали, исходя из задач своего времени, и тем самым двигали страну по пути, который может вызвать лишь сожаление у аналитиков XXI в.

Характеризовать новгородскую историю в качестве уникального русского случая варварской жестокости мы не можем. Московские государи по своему политическому стилю и достижениям, которые с его помощью обеспечивались, вполне походили на своих западных современников[255]. Но в чем московская история качественно отличалась, скажем, от французской (переселение жителей Арраса), так это в том, что Иван III использовал освобожденные земли для формирования поместной системы. У Людовика XI подобной задачи не было, поскольку его армия строилась на ином принципе. Различие двух описанных историй определялось спецификой исторического пути Московии, а вовсе не особой восточной жестокостью.

Чем быстрее росло московское войско, тем больше требовалось поместий для содержания воинов. Помимо новгородских земель, использовались дворцовые тверские. Важнейшим источником наделов постепенно становились западные русские территории, которые Москва захватывала в ходе войны с Литвой. Оттуда тоже отселялись местные землевладельцы[256]. Однако не только репрессиями пополнялся земельный фонд государства. Использовались и более тонкие инструменты. Например, в 1551 г. появился указ, запрещавший продавать вотчины в чужой род, а в 1552 г. – указ, затрудняющий продажу земель за пределами узкого круга близких родственников. Все это приводило к увеличению числа выморочных вотчин, переходивших в казну[257]. Все средства были хороши для увеличения ресурсов, служивших основой формирования армии.

Немаловажную роль для формирования помещичьего войска играли и плодородные южные земли, которые долгое время вообще находились в запустении по причине бесконечных татарских набегов. По мере того как на рубежах страны появлялись города-крепости и формировалась засечная линия, препятствующая продвижению конницы, эти земли вовлекались в оборот и становились источником прокорма многочисленных помещиков.

Словом, для выстраивания крупного поместного войска в Московии имелись достаточные условия. По различным оценкам, его численность в XVI в. составляла вместе с боевыми холопами от 50 000[258] или 50 000–60 000[259] до 60 000–75 000[260] или даже до 80 000–120 000 человек[261]. Такая армия была одной из самых многочисленных в Европе, но не требовала мучительных усилий по аккумулированию средств, потребных для ее содержания. Однако на практике оплата