Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

Когда демократическое общество превращается в абсолютную монархию, и энергия, прежде направленная как на общественные, так и на частные дела, вдруг сосредоточивается исключительно на последних, то в результате возникает временное значительное материальное процветание, но движение скоро замедляется и развитие производства останавливается.

Я не знаю, можно ли назвать хотя бы один торговый и промышленный народ начиная с жителей Тира и заканчивая флорентинцами и англичанами, который не был бы вместе с тем свободным народом. Следовательно, между свободой и промышленностью существует тесная связь и необходимое соотношение.

Это верно для всех народов вообще, но особенно для демократических.

Выше я рассказывал, почему люди, живущие в эпохи равенства, постоянно нуждаются в ассоциациях для достижения почти всего, чего они желают; с другой стороны, я указал, как полная политическая свобода народа совершенствует и проводит в его среду искусство создавать ассоциации.

Следовательно, свобода в эти эпохи особенно полезна производству богатств. Очевидно, что деспотизм, наоборот, враждебен ему.

В демократические времена деспотизм не бывает ни жестоким, ни необузданным, но он придирчив и мелочен. Хотя такой деспотизм и не топчет человеческого достоинства, однако составляет противоположность торговому духу и промышленным инстинктам.

Таким образом, люди демократических эпох нуждаются в свободе, чтобы легче достигать материальных наслаждений, которых они всегда жаждут.

В то же время случается и так, что исключительное стремление людей к этим самым наслаждениям отдает их во власть первому встретившемуся повелителю. Тогда любовь к благосостоянию обращается сама против себя и отталкивает предмет своих желаний, не замечая его.

В жизни демократических народов возникает очень опасный переходный момент.

Если жажда материальных наслаждений развивается в таком народе быстрее, чем просвещение и привычка к свободе, то наступает время, когда люди забывают все при виде тех новых богатств, которыми они готовятся овладеть. Занятые исключительно заботой об обогащении, они уже не замечают тесной связи, соединяющей богатство каждого из них в отдельности с общим благосостоянием. У таких граждан не нужно и отнимать прав, которыми они обладают, – они сами выпускают их из рук. Исполнение политических обязанностей им кажется скучной помехой, лишь отвлекающей их от дел. Идет ли речь о выборе представителей, об энергичном содействии власти, об обсуждении общих проблем, – им всегда недосуг. Они не могут тратить свое драгоценное время на такие бесполезные дела. Это – проходная забава, которая даже неприлична серьезному человеку, занятому важными заботами собственной жизни.

Эти люди воображают, будто следуют доктрине интереса, но имеют только грубое представление о ней, и чтобы лучше смотреть за тем, что они называют своими делами, они оставляют без внимания главное, необходимость оставаться самим господами над собой.

Когда трудящиеся граждане не хотят и думать об общественном деле и нет уже класса, который взял бы на себя эту заботу, чтобы чем-нибудь наполнить свой досуг, тогда место правительства является как бы пустым.

Если в этот критический момент ловкий честолюбец вздумает захватить власть, то он находит открытый путь ко всякого рода узурпации.

Пусть он позаботится о том, чтобы удовлетворялись все материальные интересы, и от него не будут требовать ничего другого. Особенно пусть он упрочит порядок. Люди, преданные материальным наслаждениям, замечают, как волнения политической свободы колеблют их благосостояние, и упускают из виду, как свобода помогает им добиться его: лишь только малейший шум общественных страстей проникает в сферу мелких наслаждений их частной жизни, они пробуждаются и беспокоятся, и страх анархии держит их в постоянном недоумении, так что они готовы при первых волнениях отказаться от свободы.

Я охотно признаю, что общественное спокойствие – великое благо, но в то же время хочу заметить, что именно через порядок все народы приходят к деспотизму. Отсюда не следует, конечно, что народы должны пренебрегать общественным спокойствием, но они не должны удовлетворяться им одним. Народ, который не требует от своего правительства ничего, кроме поддержания порядка, уже раб в глубине души, он раб собственного довольства, а может появиться и человек, который наложит на него цепи.

Деспотизм партии тогда так же опасен, как и деспотизм одного человека.

Когда масса граждан ничего не хочет знать, кроме своих частных проблем, тогда самые ничтожные партии могут рассчитывать стать хозяевами в общественных делах.

Тогда на обширной мировой сцене, как у нас в театрах, нередко можно видеть, как несколько человек представляют массу. Они говорят от имени отсутствующей или безучастной толпы, они одни действуют среди всеобщей неподвижности; распоряжаются всем по своей прихоти, изменяют законы, искажают нравы, и тогда мы с удивлением видим, как великий народ может попасть в слабые и недостойные руки ничтожной кучки людей.

До сих пор американцы счастливо избежали всех подводных камней, на которые я указал, в этом отношении они поистине достойны уважения.

Может, на всем земном шаре нет страны, где было бы меньше праздных людей, чем в Америке, и где трудящиеся так пламенно стремились бы к благосостоянию. Но если страсть американцев к материальным благам и сильна, то, по крайней мере, она не слепа; если рассудок и не может сдерживать ее, то все же он ее направляет.

Американец так занят своими частными интересами, будто он один во всем мире, а минуту спустя он отдается общественному делу так, словно совсем забыл о собственных проблемах. Он обнаруживает то эгоистическую жадность, то самый горячий патриотизм. Человеческое сердце не может так раздвоиться. Любовь, которую граждане Соединенных Штатов выказывают попеременно то к своему довольству, то к свободе, настолько сильна и та и другая настолько сходны, что надо допустить, что эти чувства соединяются и сливаются в их душе. Действительно, в своей свободе американцы видят лучшее орудие и верный залог собственного благосостояния. В первой они любят второе. Они не думают, что общественные интересы не их дело, напротив, они считают своим главным долгом обеспечить себе такое правительство, которое позволяло бы им приобретать предмет их желаний – богатство и не мешало бы мирно наслаждаться им.

Глава XV

Как религиозные верования влекут американцев к духовным наслаждениям

Когда наступает седьмой день недели, в Соединенных Штатах торговая и промышленная жизнь нации останавливается. Шум стихает, его заменяет глубокое спокойствие или, скорее, какая-то торжественная сосредоточенность. Душа снова вступает в свои права над собой и созерцает себя.

В этот день торговые места пусты; каждый гражданин, окруженный своими детьми, отправляется в церковь; здесь он слышит слова, которые странно звучат для его уха; ему говорят о бесчисленных бедствиях, причиняемых гордостью и жадностью, о необходимости умерять свои