Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

стремятся к благосостоянию, и как они всегда томятся неопределенным страхом, что выбрали не самый кратчайший путь, ведущий к нему.

Американец так исключительно занят благами этого мира, будто уверен, что никогда не умрет, и так стремительно бросается на те, которые представляются ему, словно в любую минуту боится умереть, не насладившись ими. Он ловит все их, но не оставляя за собой, тотчас же выпускает из рук, стремясь к новым наслаждениям.

В Соединенных Штатах человек заботливо строит дом, чтобы провести в нем свою старость, – и продает его, не закончив крышу; разводит сад и сдает его в аренду, когда приходит время воспользоваться плодами; он расчищает поле, а сбор урожая предоставляет другим. Он берется за профессию и бросает ее. Он не остается долго в том месте, где родился, и идет в другое со своими беспокойными желаниями. Если частные дела оставляют ему хоть немного свободного времени, он кидается в водоворот политики. И если к концу года, полного трудов, у него остается еще досуг, он путешествует по обширному пространству Соединенных Штатов, удовлетворяя свою беспокойную любознательность. Таким образом он за несколько дней одолеет пятьсот льё, чтобы лучше рассеяться от своего счастья.

Наконец приходит смерть, и только она останавливает неутомимого американца в этой тщетной погоне за полным счастьем, которое всегда ускользает.

Сначала кажется удивительным видеть такое необычайное возбуждение у счастливых людей, в самой благоприятной обстановке. Между тем это зрелище старо как мир, странно наблюдать его в целом народе.

В стремлении к материальному благосостоянию следует видеть первый источник того скрытого беспокойства, какое заметно в поступках американцев, и того непостоянства, примеры которого они представляют ежедневно.

Человек, который отдался исключительно погоне за благами этого мира, всегда должен спешить, ведь ему дан короткий срок, чтобы найти, приобрести их и насладиться ими. Воспоминание о краткости жизни постоянно погоняет его. Помимо тех благ, какими он обладает, он каждую минуту представляет тысячу других, насладиться коими ему помешает смерть, если он не поспешит. Эта мысль наполняет его тревогой, страхом и печалью и поддерживает в его душе возбуждение, которое заставляет его часто менять планы и свое место.

Если к жажде довольства присоединяется такое общественное устройство, при котором ни закон, ни обычай никого не прикрепляют к определенному месту, то это также является новой важной причиной беспокойного настроения: тогда можно видеть, как люди постоянно меняют дорогу, боясь не попасть на тот кратчайший путь, который должен привести их к счастью.

С другой стороны, легко понять, что если у людей, страстно стремящихся к материальным наслаждениям, желания сильны, то они падают духом; если конечная цель – наслаждение, то средства достигнуть ее должны быть быстрыми, иначе труд, которым приобретается наслаждение, превосходит самое наслаждение. Поэтому и люди здесь вместе и пылки, и вялы, и сильны, и слабы. Порой даже смерть не так пугает их, как продолжительные усилия для одной и той же цели.

Равенство ведет ко многим из только что описанных явлений и другим путем, более прямым.

Когда преимущества рождения и богатства уничтожены, а профессии доступны всем, и любой может собственными силами добиться высшего положения в каждой из них, тогда беспредельное, свободное поприще открывается честолюбию людей и они охотно воображают, будто призваны к великому назначению. Но это ошибка, и опыт ежедневно исправляет ее. Равенство позволяет каждому гражданину питать обширные надежды, но в то же время каждого из них в отдельности делает бессильным. Раздвигая границы их желаний, оно в то же время со всех сторон стесняет их.

Мало того что они слабы сами по себе, но на каждом шагу они встречают непреодолимые препятствия, которых сначала не замечали.

Они уничтожили тягостные привилегии своих сограждан; теперь встречают конкуренцию всех. Сдерживавшая их граница не столько отодвинулась, сколько изменила форму. Когда люди почти одинаковы и идут одной дорогой, то каждому в отдельности трудно двигаться быстро и пробиваться сквозь однородную толпу, которая окружает и теснит его.

Это постоянное противоречие между стремлениями, порождающими равенство, и даваемыми им средствами удовлетворения, мучит и разочаровывает людей.

Можно представить людей, достигших такой степени свободы, которая удовлетворяет их вполне. Тогда они спокойно и уверенно пользуются своей независимостью. Но никогда людям не установить такого равенства, которое удовлетворило бы их.

Какие бы усилия ни прилагал народ, ему никогда не удастся сделать все общественные положения в своей среде совершенно равными, а если бы, к несчастью, эта полная и безусловная нивелировка и удалась ему, все же останется еще умственное неравенство. Исходя прямо от Бога, оно всегда ускользнет от предписаний закона.

Как бы последовательно ни был проведен демократический принцип в общественном строе и политической конституции народа, можно рассчитывать, что всякий гражданин рядом с собой заметит такие положения, которые господствуют над ним, и легко предвидеть, что его внимание будет упорно обращено только в эту сторону. Когда неравенство – общий закон, тогда самые резкие различия не бросаются в глаза, но когда все близко к одному уровню, тогда самая ничтожная разница заметна. Вот почему по мере усиления равенства стремление к нему делается все более ненасытным.

У демократических народов люди добиваются известной степени равенства, но никак не могут достичь той, какая желательна. Она с каждым днем отодвигается от них, не скрываясь, однако, из глаз, и, отдаляясь, влечет их вслед за собой. Постоянно они надеются поймать ее, а она ускользает из их объятий. Они видят ее достаточно близко, чтобы оценить ее привлекательность, но не настолько, чтобы наслаждаться ею, и умирают, не насладившись вполне ее радостями. Таковы причины, объясняющие эту странную грусть, которая замечается у жителей демократических стран среди их довольства, и ту разочарованность, какая порой овладевает ими среди свободной и спокойной жизни.

Во Франции жалуются, что число самоубийств увеличивается; в Америке самоубийства редки, но уверяют, что помешательство там более обычная вещь, чем где бы то ни было.

Это – различные симптомы одной и той же болезни.

Американцы не решаются на самоубийство, как бы возбуждены они ни были, потому что им запрещает это религия, а материализм у них, можно сказать, не существует, несмотря на общую любовь к материальному благосостоянию.

Воля их непреклонна, а вот рассудок часто не выдерживает.

Во времена демократии наслаждения гораздо живее, чем в эпохи аристократии, и, главное, число тех, кто пользуется ими, гораздо больше; но, с другой стороны, надо сознаться, что больше также и обманутых надежд и желаний, возбуждения и тревоги, мучительных забот.

Глава XIV

Как любовь американцев к материальному благосостоянию совмещается