Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

могли избежать грозящего им истребления; они будут уничтожены оружием или нищетой. Но черное население вдоль Мексиканского залива имеет шанс спастись, если борьба между двумя расами возникнет тогда, когда американский Союз будет расторгнут. Раз только союзная связь была бы разорвана, то южане напрасно рассчитывали бы на помощь своих северных братьев. Последние знают, что опасность не может никогда достигнуть их. Если обязанность не заставит их идти на помощь югу, то можно предвидеть, что расовые симпатии останутся бессильны.

Когда бы, впрочем, ни наступило время борьбы, белые жители юга, даже будучи предоставлены самим себе, появятся на арене, имея превосходство образования и средств, но на стороне черных будет количество и энергия отчаяния. Это большие средства, когда имеешь оружие в руках. Может, с белой расой юга произойдет тогда то же, что случилось с испанскими маврами. После пребывания в стране в течение веков она постепенно вернется туда, откуда пришли когда-то ее предки, предоставив неграм владение страной, которая предназначена для них Провидением, поскольку они без проблем живут там и труд для них легче, чем для белых.

Более или менее отдаленная, но неизбежная опасность борьбы между белыми и черными людьми, населяющими юг Союза, представляется как тяжелый сон воображению американцев. Жители севера ежедневно разговаривают об этих опасностях, хотя непосредственно им нечего бояться. Они напрасно стараются найти средство, чтобы предупредить предвидимые ими несчастья.

В южных штатах молчат, не обсуждают будущее с иностранцами и избегают объяснений о нем с друзьями; каждый скрывает его от самого себя. Молчание юга имеет в себе нечто еще более странное, чем шумные опасения севера.

Эта общая забота всех умов послужила основанием для предприятия почти неизвестного, которое может изменить судьбу части человеческого рода.

Страшась описанных мной сейчас опасностей, несколько американских граждан соединились в общество с целью перевезти за свой счет на гвинейский берег свободных негров, пожелавших избавиться от тяготеющей над ними тирании[255].

В 1820 году обществу, о каком я говорю, удалось основать в Африке под 7° северной широты поселение, которому оно дало название Либерия. Последние известия сообщали, что уже две тысячи пятьсот негров были собраны в этом пункте. Перевезенные в свое старинное отечество, негры создали в нем американские учреждения. Либерия имеет представительное правление, негров-присяжных, негров-судей, негров-священников; в ней есть церкви, газета и, по странной превратности судьбы, белым запрещено селиться в ее пределах[256].

Вот поистине удивительная игра судьбы! Два века миновали с того времени, как жители Европы стали похищать негров из их семьи и страны, чтобы перевозить их на берега Северной Америки. Теперь мы видим, что европеец занимается тем, что снова перевозит за Атлантический океан потомков этих самых негров, чтобы доставить их на ту землю, откуда он когда-то забрал их отцов. Варвары отправлялись в среду рабства, чтобы почерпнуть там свет цивилизации и в невольничестве научиться умению быть свободными.

До сего времени Африка была закрыта для науки и искусства белых людей. Может, европейское просвещение проникнет в нее, когда оно будет внесено африканцами. В основании Либерии заключается, следовательно, прекрасная и великая идея, но идея эта, которая может сделаться столь плодотворной для Старого Света, бесплодна для Нового.

За двенадцать лет общество колонизации негров перевезло в Африку две тысячи пятьсот негров. В течение этого времени их родилось около семисот тысяч в Соединенных Штатах.

Если бы либерийская колония была в состоянии принимать ежегодно тысячи новых поселенцев и последние могли быть переселяемы туда с пользой, если бы даже Союз стал на место общества колонизации и ежегодно употреблял свои деньги[257] и корабли на вывоз негров в Африку, то и он не мог бы уравновесить даже одного естественного приращения черного населения, а не удаляя ежегодно столько же людей, сколько их родится, он не достиг бы даже приостановки в развитии зла ежедневно возрастающего внутри его[258].

Негритянская раса не покинет более берегов американского материка, на котором она была высажена вследствие страстей и пороков европейцев; она исчезнет из Нового Света, только прекратив свое существование. Жители Соединенных Штатов могут отдалить несчастья, которых они опасаются, но не в состоянии в настоящее время уничтожить их причину.

Я должен сознаться, что не считаю отмену невольничества средством, способным ослабить в южных штатах борьбу двух рас.

Негры могут долго оставаться в рабстве, но если они войдут в число свободных людей, то скоро будут возмущены лишением их почти всех прав гражданина; и не имея возможности сделаться равными белым, они не замедлят выказать себя их врагами.

На севере было выгодно освободить невольников, таким образом освобождались от невольничества, не имея оснований чего-либо опасаться от свободных негров. Последние были слишком малочисленны для того, чтобы когда-нибудь предъявить притязание на их права. Иное положение на юге.

На севере вопрос о невольничестве был для господ коммерческим и фабричным, на юге это – вопрос жизни или смерти. Поэтому не надо смешивать невольничество на севере с невольничеством на юге.

Я не оправдываю, подобно некоторым американским писателям, принцип рабства негров, я говорю лишь то, что из тех, кто раньше допустил этот ужасный принцип, не все одинаково вольны в настоящее время от него отказаться.

Я сознаюсь, что когда смотрю на положение юга, то нахожу, что для белой расы, живущей в этой стране, возможны только два способа действия: или освободить негров и объединить их с собой, или оставаться отдельной от них и держать их как можно дольше в рабстве. Иные способы, мне кажется, скоро должны привести к самой ужасной из всех междоусобных войн, а может, и к гибели одной из двух рас.

Южные американцы смотрят на вопрос с этой точки зрения и действуют согласно с этим взглядом. Не желая слиться с неграми, они не хотят их и освободить.

И это не потому, что все жители юга считали рабство необходимым для обогащения господина, в этом вопросе многие из них согласны с северянами и охотно признают вместе с ними, что рабство – зло; но они думают, что для их существования необходимо сохранить его.

Просвещение, распространяясь на юге, заставило жителей этой части территории понять, что рабство вредно для господина, и то же просвещение указывает более ясно, чем они до сих пор это видели, на почти полную невозможность уничтожения рабства. Из этого возникает странное противоречие: рабство все более утверждается в законах по мере того, как полезность его оспаривается, и в то время, как принцип его постепенно уничтожается на севере, из этого же принципа выводятся