Читать книгу - "Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем"

нарушит не закон Комстока, а Закон о тарифах[1765], запрещающий ввоз непристойных материалов. Серфу и Клопферу не придется печатать свое издание и рисковать тем, что тираж уничтожат. Им всего лишь понадобится ввезти один экземпляр из Парижа и дождаться его конфискации. Их задача – добиться легализации «Улисса» федеральным судом, а легализация одного экземпляра – то же самое, что и легализация тысячи.

Такая стратегия снимала сразу несколько проблем, прежде всего – так никого из сотрудников Random House не посадят. В законодательстве оговаривалось производство по вещному иску – то есть под суд попадет именно сама книга, а не тот, кто ее ввез. Имелись и технические преимущества. Если закон Комстока объявлял нелегальным все «непристойное, безнравственное, развратное, аморальное, неприличное и омерзительное», по Закону о тарифах запрещался ввоз лишь «безнравственных» материалов. Эрнсту придется оспаривать не шесть убийственных прилагательных, а только одно.

Тем не менее план был не слишком надежным. Даже если «Улисса» признают легальным по Закону о тарифах, почтовая служба все равно может выдвинуть обвинения по закону Комстока, и уже сложилась долгая история преследования одной и той же книги в рамках двух разных законов. Эрнст рассчитывал, что, если суд примет решение о легализации «Улисса», с него автоматически снимут все федеральные и местные обвинения в безнравственности. Требовалось не просто победить. Требовалось добиться громкой победы.

Аргументация Эрнста строилась на том, что «Улисс» – это «современная классика», а классика не может быть непристойной[1766]. Эрнст не собирался защищать аморальные пассажи Джойса – он хотел изменить суть аргументации и превратить судебное разбирательство непристойности в обсуждение литературной ценности. Вот только для этого нужно было получить мнение литературных критиков, которое примут в качестве свидетельских показаний – что было почти невозможно. В американских судах по-прежнему считалось, что литературные достоинства книги никак не влияют на ее непристойный характер. В зале суда книгу должны оценивать так же, как и на рынке: как самостоятельную единицу.

Эрнст полагал, что разделять книгу и мнение о ней специалистов недопустимо, но суды не внимали, в чем Эрнст убедился на собственном горьком опыте. Когда в 1927 году он впервые участвовал в суде о непристойности, судья отстранил всех свидетелей[1767], которых Эрнст привел защищать попавший под удар роман. Эрнст смог только зачитать в присутствии присяжных список возможных свидетелей, дело же проиграл. Через год предпринял вторую попытку[1768]. Составил список из десятков преподавателей, врачей и социальных работников, которые готовы были дать показания в защиту «Сексуальной стороны жизни». Судья снова ему отказал.

Потом ему вдруг пришло в голову: а почему не поместить мнения специалистов прямо в книгу? Если похвальные отзывы станут неотделимой частью экземпляра «Улисса», конфискованного властями, они неизбежно окажутся в качестве вещественного доказательства в суде, где Random House будет опротестовывать изъятие своей собственности таможней. Таким образом похвалы критиков удастся протащить в зал суда. Даже если судья не станет их зачитывать, Эрнст сможет построить на них свою аргументацию, ведь от них просто так уже не отмахнешься. Тем самым ход федерального суда он выстроит еще до его начала. Беннетт Серф отправил парижскому секретарю Джойса Полю Леону подробные инструкции[1769]: приобрести экземпляр последнего издания «Улисса», обзавестись хвалебными отзывами ведущих критиков, вклеить внутрь на передний форзац.

Посылка, содержавшая нелегальный экземпляр «Улисса», должна была прибыть на пароходе «Бремен» 3 мая 1932 года[1770]. За день до доставки книги Эрнст от лица своей фирмы отправил письмо в таможню Нью-Йорка[1771], в котором проинформировал, что из Франции ожидается ввоз незаконного товара. Его следует досмотреть крайне внимательно и принять решение, нарушает ли он положения Закона о тарифах. Письма могло оказаться недостаточно. Серф переживал: если ни один экземпляр «Улисса» не конфискуют в течение двух недель, дело не попадет в суд до лета, придется потерять еще один издательский сезон. За день до швартовки «Бремена» в Нью-Йорке Александр Линди позвонил мистеру Хэндлеру из юридической службы таможни и сообщил, что именно находится на борту «Бремена»[1772]. Хэндлер поблагодарил его за сведения и заверил, что они будут настороже.

Но «Бремен» был огромным судном. Все пассажиры сходили на берег одновременно, и, как вспоминает Серф в своих мемуарах, таможенники были настолько перегружены, что им оказалось не до досмотров. Посылки и пассажиров они стремились выпустить как можно быстрее, штамповали все вслепую – сундуки, коробки, саквояжи, торопя довольных пассажиров:

– Не задерживайтесь. Следуйте дальше[1773].

«Улисс», как и почти всё в тот день, прошел через таможню и прибыл целым и невредимым в редакцию Random House на Пятьдесят cедьмой улице[1774].

Узнав об этом от Серфа, Эрнст впал в ярость. Они много месяцев планировали судебный процесс на федеральном уровне, где «Улисс» схлестнулся бы с Законом о тарифах, – и поэтому Эрнст отправился обратно в таможню с невскрытой посылкой[1775]. Прошел на территорию порта и растерялся. Как Хэндлер мог такое допустить? И как заставить таможенника обыскать ваши вещи?

Эрнст подошел к одному из агентов и потребовал, чтобы дежурный таможенник осмотрел пакет, который он принес. Агент его, похоже, не расслышал. Эрнст повторил громче:

– Я полагаю, что здесь содержится контрабанда, и настаиваю на осмотре.

Что-то новенькое. На посылке ясно значилось: «Бремен», а он прибыл уже два дня назад[1776]. Таможенник бросил на Эрнста косой взгляд, но Эрнст невозмутимо стоял и смотрел, как он вскрывает пакет.

– Ага! – воскликнул Эрнст в надежде, что винтики государственной машины наконец-то закрутились. – Экземпляр «Улисса» Джеймса Джойса. Какие мы молодцы, что проверили!

Но таможенника это не впечатлило.

– Да ладно вам, его постоянно ввозят. Мы и внимания не обращаем.

Эрнст пришел в отчаяние.

– Я требую, чтобы вы его конфисковали![1777]

Это уже был перебор. Таможенник жестом подозвал своего начальника.

– Этот хочет, чтобы я конфисковал у него книгу.

Начальник посмотрел на вспотевшего дядьку в слегка помятом костюме, потом на книгу, из-за которой началась вся заваруха. Из нее торчали какие-то бумажки[1778]. Брошюры и статьи на английском, французском и немецком. То были рекламные проспекты и листы со множеством подписей против Рота, собранные по всему миру. Некоторые листы были сложены, другие выпирали по сторонам, и все это было приклеено к переднему и заднему форзацам липкой лентой, напоминая самодельный скрап-альбом, посвященный каникулам. Начальник решил конфисковать у дядьки и книгу, и все эти непонятные бумажки.

Теперь у Беннетта Серфа и Морриса Эрнста были основания обратиться в федеральный суд.

Помощник таможенного инспектора сразу понял, что не хочет читать конфискованную книгу, которую несколько дней спустя положили ему на стол. По счастью, и не