Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

новыми докладами, шорохами, топотом быстро пробегавших по этажу. Вскоре они войдут в большой, ярко освещенный зал и предстанут перед лицом съезда. Само собой, они скажут, что единственным источником власти является съезд, что земля принадлежит крестьянам, и предложат немедленно заключить перемирие между Россией и другими странами, а завтра представят миру новое правительство. Мысль о том, что он или кто-то из его товарищей, профессиональных революционеров, займет министерский пост, казалась Ленину нелепой. Обрывки исторических реминисценций — как обычно, из эпохи Великой французской революции — вплывали в сонный разум Троцкого: может быть, они назовутся commissaires, народными комиссарами — Советом народных комиссаров?250

Съезд открылся под аккомпанемент выстрела «Авроры» по Зимнему дворцу — холостого выстрела. Большевистская партия обладала почти двумя третями голосов, вместе с левыми эсерами у нее было уже около трех четвертей. Места за столом нового президиума заняли четырнадцать большевиков, семь эсеров, правых и левых, три меньшевика и один представитель горьковской группы. Проигравшие партии тут же возроптали против восстания и штурма Зимнего дворца. Хинчук, будущий сталинский посол в Берлине, заявил от имени самой непримиримой группы меньшевиков, что они покидают съезд. Под крики «Ренегаты! Идите к Корнилову!» группа покинула зал. Меньшевики центра и левого крыла остались и потребовали создания коалиционного правительства в составе большевиков, меньшевиков и эсеров. Большевики отвергли требование, и эти группы тоже объявили бойкот съезду и его решениям. Когда Троцкий смотрел, как они уходят во главе с Мартовым и Аксельродом, он, может быть, вспоминал II съезд партии в 1903 году, когда Мартов объявил бойкот большевистскому ЦК. Сам Троцкий тогда был среди тех, кто поддержал бойкот. В определенном смысле эти два эпизода очень походили друг на друга: те же самые вожди, «мягкие» и «твердые», большинство обвинений 1903 года эхом прозвучало в заявлении Мартова, вспомнились даже слова «заговор», «узурпация» и «чрезвычайное положение». Но как разнились масштаб происходящего и интенсивность борьбы! И насколько отличалось собственное место Троцкого в этой борьбе через многие годы колебаний и сомнений, после которых он вернулся к Ленину.

Когда Троцкий поднялся, чтобы ответить Мартову, пока тот еще стоял напротив него, он не смог найти в себе ни мягкости, ни снисхождения, ни даже сострадания к побежденным — только тяжесть, досаду и гневное презрение. «Восстание народных масс, — начал он, — не нуждается в оправдании; то, что произошло, это не заговор, а восстание. Мы закаляли революционную энергию петроградских рабочих и солдат, мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор». Политически он был прав, хотя в военном отношении восстание фактически совершалось как заговор и не могло совершаться иначе. «Наше восстание победило, — продолжил он. — И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю, с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают это предложение? Но ведь мы видели их целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян... Нет, тут соглашение не годится... вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории!»251 Эти слова — «горе побежденным!» — пронзили слух Мартова и его последователей, выходивших из зала сквозь сомкнутые ряды рабочих и солдат, которые возмущенно напоминали им обо всех преступлениях Временного правительства, о голоде и холоде, о бессмысленных и кровавых наступлениях на фронте, об июльских днях, о гонениях на большевиков, о том, как крестьяне ждали земли. Победители больше не сдерживали чувств.

Немезида шла по залам Смольного. Она только начинала свое дело.

Еще никогда в истории захватившая власть группа людей не принимала на себя таких громадных обязательств, какие взвалили на свои плечи большевистские вожди, когда зачитали перед съездом первые поспешно составленные декреты. Они обещали дать людям мир, землю и хлеб. От обещания до исполнения было неизмеримо далеко. Мир должен быть справедливым и демократическим, без аннексий или контрибуций, без какого-либо ущерба или унижения, которые победители причиняют побежденным Ленин и Троцкий не раз повторяли, что такого мира нельзя ждать от монархических и даже буржуазно-парламентских правительств — его можно достичь лишь пролетарской революцией, совершенной в странах — участницах войны. Однако армии Гогенцоллернов и Габсбургов стояли на землях, отнятых у Российской империи, и, пока Германия и Австрия не свергли своих императоров и правителей и не отказались от захватнических планов, большевики в каком-то смысле были готовы продолжать войну — революционную войну за справедливый мир. Но в то же время они стремились, а народ еще сильнее, достичь немедленного мира, который не мог быть ни справедливым, ни демократическим. Такова была их первая дилемма. Ее решение продиктуют им усталые солдаты-крестьяне, которым тем более не терпелось перековать мечи на орала теперь, когда вся земля наконец-то принадлежала им. Но шаткий мир, достигнутый под их давлением, не спасет Россию от долгого и тяжкого испытания интервенцией и Гражданской войной.

Большевики разделили землю между крестьянами или, вернее, санкционировали дележ, за который взялись сами крестьяне. Ни одна большая страна не может пройти через аграрную революцию такого масштаба без экономических потрясений и общего ослабления экономики, хотя бы кратковременного. Старые связи между городом и деревней ослабли или прервались, старые каналы обмена сузились и засорились, старые способы управления государством, отжившие и неполноценные, но доведенные до автоматизма и в известной мере действенные, стали невозможны. Даже в самых благоприятных обстоятельствах, без Гражданской войны, понадобилось бы немалое время, чтобы новые связи, новые каналы и новые способы управления жизнью страны заменили старые. Прежде чем это произошло, неизбежно должен был прекратиться такой элементарный процесс, как поставка продовольствия из деревни в город — непременное условие современной цивилизации. Требование земли не совсем совмещалось с требованием хлеба. После дележа крупных поместий городские рабочие стали получать не больше, а меньше хлеба. Для крестьян аграрная революция на первых порах была благом. Она не только дала им землю, но и освободила от бремени вековой зависимости и долга. Но для страны в целом перспективы выглядели не столь радужно. Сельская Россия разбилась на 25 миллионов мелких хозяйств, большинство из которых были крохотными и обрабатывались допотопными орудиями. Вожди большевиков знали, что в конечном итоге раздробление влечет за собой хозяйственный и общественный застой. Сначала они пропагандировали дележ земли, потом его разрешили, потому что единоличные хозяйства были предпочтительнее старой полуфеодальной системы земельной собственности, и вдобавок иначе им грозила