Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

систему государственного управления как диктатуру пролетариата в этом широком смысле, совершенно искренне рассчитывая на то, что в сравнении с буржуазными демократиями республика Советов принесет подавляющему большинству народа новые права, а не отнимет старые, даст ему больше, а не меньше свободы выражения и свободы объединений.

Народная демократия Советов сначала не представляла себя в виде монолитного или тоталитарного государства, ибо ее вожди питали уверенность, что основная часть русского народа разделяет их стремления. Они не скоро задумались о том, что делать, если это многообещающее предположение окажется неверным. Они считали естественным, что если большинство нации их не поддержит, то они, их партия, их революция будут обречены и им останется лишь с честью устраниться от власти. Но в 1917 году эта опасность казалась большевикам не более реальной, чем угроза космической катастрофы.

Что думал российский народ о большевиках и их целях? Непосредственное участие в Октябрьском восстании принимала лишь горстка людей: «...во всяком случае, вряд ли более 25—30 тысяч», — говорит Троцкий. В этом смысле Октябрьскую революцию совершила кучка меньшинства, в отличие от Февральской, в которой монархию смела великая, бурлящая волна неуправляемой энергии масс Но в последние две недели перед Октябрьским восстанием в одном Петрограде «действовали непосредственно сотой тысяч солдат и рабочих, оборонительно по форме, наступательно по существу». Гораздо больше людей облегчили большевикам победу своим сочувственным отношением, активным и пассивным, а многие и всевозможными проявлениями нейтралитета. II съезд Советов представлял около 20 миллионов избирателей, может быть чуть меньше. Из них подавляющее большинство проголосовало за большевиков. Даже во время выборов в Учредительное собрание, прошедших после революции, народ отдал почти 10 миллионов голосов за одних большевиков без их левоэсерских товарищей. В эти 10 миллионов входила основная часть городского рабочего класса, пролетаризированные элементы крестьянства и большая доля армии — самые энергичные элементы народа, от активной поддержки которых зависело выживание революции. Но электорат, представленный Учредительным собранием, был почти вдвое больше представленного в Советах, и большевики получили в нем хотя и большую долю голосов, но все-таки меньшинство.

Сельская Россия, безбрежная, неграмотная, клокочущая мятежными и мстительными чувствами, плохо разбиралась в партийных спорах горожан. Напрасно и пытаться четко сформулировать позицию этой России: она была сложна, изменчива, внутренне противоречива. Историки пересказывают эпизод, который как нельзя лучше ее характеризует: в одном селе проходил митинг большой группы крестьян. В завершение митинга они дали обет перед Богом, что больше не будут дожидаться никакой земельной реформы, тут же захватят землю и выгонят помещиков, а если кто попытается их отговорить, то будет их смертельным врагом. Они не успокоятся до тех пор, клялись мужики, пока правительство не заключит немедленный мир и не отпустит их сыновей из армии и пока примерно не накажет этого «преступника и немецкого шпиона» Ленина. На выборах в Учредительное собрание такие крестьяне наверняка голосовали за эсеров, но лишь потому, что приписывали эсерам — аграрной партии — твердое намерение выполнить то, что собирались сделать только большевики. Вот почему обе эти партии, единственные партии такого масштаба после провала кадетов и меньшевиков, могли не без оснований претендовать на крестьянскую поддержку. «Крестьяне ненавидят Ленина, немецкого шпиона», — самоуверенно заявлял эсер. «Они объявляют таких, как вы, кто оттягивает экспроприацию помещичьей земли и продолжает войну, смертельными врагами», — победно возражал большевик.

Многие крестьяне ненавидели большевиков из-за того, что те отвергали собственность. Однако ненависть почти рассеялась, как только большевики пришли в деревню как правящая партия, провозгласили конец войне и разрешили или упорядочили дележ земли. Потом, во время Гражданской войны, крестьяне поняли, что, вообще говоря, только Красная армия стоит между ними и возвращением помещиков. Большевики, будучи единственными противниками реставрации монархии и защитниками аграрной революции, действительно получили поддержку подавляющего большинства народа. Но в деревнях эту поддержку зачастую оказывали неохотно, и она поменялась на свою противоположность, как только фигура помещика перестала маячить на горизонте, а по деревням стали рыскать большевистские продотряды в поисках еды. Даже в самый разгар популярности большевиков только городское пролетарское меньшинство от всей души отождествляло себя с делом революции. Именно к этому меньшинству большевики апеллировали при любом затруднении. Ему они проповедовали свои запредельные идеалы. Из его рядов они набирали новых управленцев, командиров и руководителей.

Российский рабочий класс 1917 года представляет собой одно из чудес истории. Немногочисленный, молодой, неопытный, необразованный, он горел политическим энтузиазмом, великодушием, идеализмом и редким героизмом. Он обладал способностью мечтать о великом будущем и стоически умирать в бою. Своим полуграмотным разумом он объял идею республики философов, но не в той платонической версии, где олигархия мудрецов правит невежественным стадом. Эта республика обладала достаточным богатством и мудростью, чтобы каждого гражданина сделать философом и тружеником. На ее строительство поднялся рабочий класс из глубин своей нищеты.

Но рядом с мечтателем и героем жил в русском рабочем раб, ленивый, сквернословящий, подлый раб, несущий клеймо своего прошлого. Революционные вожди обращались к мечтателю и герою, но раб грубо напоминал им о своем существовании. Во время Гражданской войны и еще больше после нее Троцкий в своих военных речах неоднократно сетовал на то, что русский коммунист и красноармеец скорее пожертвует жизнью ради революции, чем начистит ружье или сапоги. В этом парадоксе отражался недостаток в русских людях множества тех мелких привычек самодисциплины и культуры, на которых социалисты надеялись основать новое общество. С таким-то человеческим материалом большевики отправились строить пролетарскую демократию, где «каждая кухарка» сможет управлять государством. Возможно, это было самое серьезное противоречие из тех, которые пришлось преодолевать революции.

Первое предостережение история дала большевистским вождям почти сразу же после того, как одарила их самой благосклонной улыбкой: история любит нас разочаровывать, и делает это с каким-то злорадством. У Октябрьского восстания было одно гротескное следствие, редко попадающее в объектив историков, а именно — стихийная оргия массового пьянства поистине чудовищного размаха, которой освобожденные жертвы царизма отпраздновали свою победу. Пьянство длилось неделями и однажды чуть не остановило и не парализовало революцию. Оргия достигла пика именно в тот момент, когда новое правительство столкнулось с бойкотом всех государственных учреждений и первыми вспышками Гражданской войны, когда оно еще не создало своих органов власти и его судьба полностью зависела от бдительности, дисциплины и активности его сторонников. Кроме того, пьяный разгул оказал определенное влияние на события, подготовившие почву для Брест-Литовского мира, ибо за это время большая часть старой русской армии как будто растворилась в пустоте. Тогдашние источники изобилуют описаниями этой странной вакханалии. Самый впечатляющий рассказ о ней находится в мемуарах Антонова-Овсеенко, в то время одного из главных комиссаров армии и