Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

судьба их предшественников во власти. Но с самого начала большевики были намерены ввести коллективную собственность на землю, перегруппировать и слить 25 миллионов мелких участков в относительно крупные, современные и эффективные хозяйства. Они не могли сказать, когда, как и с помощью каких промышленных ресурсов смогут это сделать. Они лишь знали, что пустились в сложное, противоречивое и опасное предприятие: произвели одну аграрную революцию с очевидной целью аннулировать ее посредством другой.

Для промышленного рабочего и горожанина слово «хлеб» означает рост и развитие промышленности в целом. Для российского рабочего 1917 года оно также подразумевало ликвидацию в промышленности частной собственности и частного управления. В теоретической концепции социализма, которую с юности впитали вожди революции, важнейшее место занимала общественная и в конечном итоге международная собственность, а также центральное планирование производства и распределения. Российская промышленность, доставшаяся большевикам, даже если бы ее еще больше не разрушила Гражданская война, была слишком слаба и бедна, чтобы служить основанием для социализма. Вопреки провозглашенным социалистическим целям революции, большевики не могли сразу же перевести российскую промышленность на общественные рельсы. У них не было необходимых ресурсов, управляющих, технических специалистов и технологий. Новая власть надеялась, что сможет постепенно найти решение методом проб и ошибок. На первых порах они не спешили лишать собственности промышленников и торговцев, как поторопились отобрать землю у помещиков.

Но в 1917 году стихийно сложилось такое положение, при котором владельцы заводов уже наполовину лишились собственности. Как в казармах выборные солдатские комитеты отняли у офицеров авторитет и власть еще до того, как сорвали с них эполеты, так на заводах и в шахтах выборные рабочие комитеты присвоили большинство прав и привилегий владельцев и управляющих еще до того, как те были официально лишены владений или уволены. Двоевластие, которое было присуще России с февраля по октябрь, не миновало и российскую промышленность и сохранялось в ней уже после октября. В народном порыве социализм смешался с анархизмом. И по естественному побуждению, и по причине царящего повсеместно хаоса народ разрушал государственные связи промышленности, без которых не могло быть эволюции к социализму. Каждый рабочий комитет поневоле превращался в закрытое сообщество и становился сам себе законом. Не только капиталистам, но и всей стране грозила опасность лишиться всех своих промышленных ресурсов.

Такое состояние дел подгоняло большевиков. Революционное правительство, взявшее власть от имени рабочего класса, не имело прав восстановить авторитет прежних хозяев, даже если по экономическим причинам пожелало бы это сделать. Оно было вынуждено положить конец двоевластию в промышленности так же, как и в остальных сферах, — уничтожив старую власть. Только после этого оно могло попытаться преодолеть центробежные тенденции в экономике страны. Почти лишенная собственности буржуазия, зная, что от революции ей не приходится ждать ничего хорошего, защищалась единственно доступным ей способом: экономическим сопротивлением и саботажем, чем вынудила большевиков довести экспроприацию до конца. Когда хозяйственная и политическая борьба привела к Гражданской войне, все эти тенденции сосредоточились в быстрой и преждевременной национализации промышленности, объявленной декретом 1918 года. Согласно прогнозу главного героя нашей книги, революция носила перманентный характер. Троцкий рассчитывал на эти перспективы больше других товарищей по партии. Но их осуществление означало, что с самого начала здание российской революции должно было строиться на чрезвычайно шатких экономических основаниях. В результате многие годы то одна, то другая часть конструкции обязательно рушилась, падая на головы русского народа, или в лихорадочной спешке ее сносили.

Тем не менее большевики верили в свою способность выполнить три великих и простых обещания — дать народу мир, землю и хлеб, — которым были обязаны своей победой. Они горячо верили в то, что истекающие кровью, изувеченные народы Европы очень скоро последуют примеру России и помогут русской революции решить ее трудные задачи. Тогда Россия вступит в международное социалистическое сообщество, в рамках которого богатство и цивилизация Западной Европы перевесят бедность и отсталость России, так же как многие миллионы просвещенных немецких, французских и, может быть, даже британских пролетариев перевесят миллионы русских мужиков, если не числом, то развитием. Россия открыла Западу путь социалистической революции, а Запад возьмет Россию на буксир и потянет по этой дороге, помогая ей добраться до благ истинной цивилизации. Каждое слово большевиков дышало этой страстной, почти мессианской верой. Ослепительный блеск грандиозного видения горел в их глазах, даже когда они взирали на самые мрачные аспекты доставшегося им наследства.

Та же надежда освещала планы большевиков по созданию новой системы государственного управления. У них должно быть государство без регулярной армии, без полиции, без бюрократии. Впервые в истории деятельность правительства должна была стать не профессиональной тайной и привилегией малочисленной группы людей, вознесенных над обществом, а повседневной обязанностью обычных граждан. После июльских дней, когда Ленина преследовали как немецкого шпиона и в любой момент могли убить, он написал работу «Государство и революция», нечто вроде политического завета, в котором оживил полузабытую марксистскую идею отмирающего государства и правительства, которое в бесклассовом обществе перестает быть правительством, поскольку управляет «делами», а не людьми, и, значит, не владеет инструментами принуждения (тюрьмами, судами и т. п.). Конечно, это было идеальное государство будущего, а не российское 1917 года. Но Советскую республику в том виде, в каком она возникла из революции, предполагалось напрямую связывать с идеалом. Государственная концепция Троцкого была не столь четкой, как ленинская, но это не помешало ему согласиться с идеями Ленина. Что касается непосредственных последствий установления республики Советов, то тут между ними не было разногласий.

Имущие классы не были представлены в Советах: они лишились избирательного права так же, как в любой революции бывшие правящие классы лишаются прав. (Это совсем не означает, что их также следует лишить и свободы выражения.) Предполагалось, что Советы соединят в себе законодательную и исполнительную власть, а правительство будет перед ними отчитываться. Избиратели имели право отзывать и заменять депутатов в любой момент, не только во время регулярных выборных кампаний, а Советы могли в любой момент сместить правительство, объявив ему вотум недоверия. Деятельность оппозиции и непрерывная конкуренция партий внутри Советов считались само собой разумеющимися. Никому даже в голову не приходило, что право влиять на общественное мнение будет только у одной правящей партии. Конечно, Советская республика означала «диктатуру пролетариата». Под этим подразумевалось общественное и политическое главенство рабочего класса, но никто заранее не определял средств, с помощью которых нужно было устанавливать это главенство. Большевики и социалисты других направлений обыкновенно называли парламентские демократии Запада «буржуазными диктатурами», в том смысле, что они воплощали общественное господство буржуазии, а не в том, что ими управлял диктатор. Сначала большевики определяли свою