Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

и криков одобрения, вынесли из зала. Помню, что когда я сам опомнился от всего пережитого, с удивлением заметил, что лицо мое было залито слезами»[744]. Даже В. А. Маклаков, кадет правого толка, вскоре заявил, что это была «чудесная» революция. Он надеялся, что «живые силы» России наконец-то удастся привлечь к решению стоявших перед страной злободневных задач и что здравомыслящие и отзывчивые должностные лица, пользующиеся доверием общественности, сумеют повести революционную Россию в верном историческом направлении[745].

Риторика правых не была восторженной. В стенах аристократического Государственного совета и других учреждений режима, неожиданно ставшего «старым», и тем более среди многочисленных правых политических деятелей России звучали пессимистичные, скромные и сдержанные речи. Многие помещики, царские чиновники и даже кое-кто из ведущих ученых видели в революционных событиях почти неизбежное следствие бездарного управления страной, что едва ли внушало им надежды на лучшее будущее. Один из самых выдающихся российских историков и лидер московской интеллектуальной элиты Ю. В. Готье назвал свой дневник 1917 года «словом о погибели земли русской». Первая же запись в нем начиналась со слов «Finis Russiae» [ «Конец России». — лат.]. И основной причиной «погибели» страны была не война, а продолжавшееся уже сотню лет разложение старого режима[746]. В хаосе и смятении, царивших в Таврическом дворце, многих одолевало то, что В. Д. Набоков называл «патриотической тревогой». П. Н. Милюков впервые заговорил о ней еще в начале лета 1915 года. Юрист и публицист В. Д. Набоков, отец знаменитого писателя, после Февральской революции взял на себя сложную задачу руководства Государственной канцелярией. Его в первую очередь волновало будущее. «Где выход?» — спрашивал он себя и других, выражая тревогу, которая будет давать о себе знать на протяжении всего 1917 года и многих последующих лет. Это чувство разделяли с кадетом Набоковым многие умеренные социалисты, особенно из числа правых меньшевиков[747].

Выделение этапов быстрого превращения восстания в мятеж, а затем и в революцию поможет нам понять и возбуждение, и беспокойство, которые царили в стенах Таврического дворца. Они сопровождали возникновение Временного правительства и Петроградского совета. Оба органа революционной власти были порождением разных центров и форм власти. Каждый из них был обременен собственными проблемами утверждения своей легитимности. Проблемы легитимности власти оказывали влияние на сценарии как ближайшего, так и отдаленного будущего. В ходе Февральской революции Россия получила ответственное правительство. Но поскольку смена режима так и не была формально санкционирована, новые министры столкнулись с возможностью контрреволюционного выступления сторонников самодержавия и лояльных царю армейских командиров. В тот момент многие считали контрреволюцию вполне возможной. Вождями Петросовета были опытные думские депутаты из числа социал-демократов. Их легитимность зависела от того, насколько они были способны успешно справиться с проблемами, ставшими причиной восстания. В 1917 году у русского общества были большие сомнения в том, что с проблемами, породившими революцию, можно легко разобраться. Еще одним камнем преткновения в отношениях между Временным правительством и Петросоветом был вопрос о дальнейшем участии России в империалистической войне. Социалисты выступали за мир без аннексий и контрибуций. Некоторые из них вообще были противниками войны. Либералы же надеялись, что удастся сохранить все владения империи и прибавить к ним Константинополь. Кроме того, нужно было наладить в стране снабжение продовольствием и позаботиться о снижении цен на другие товары первой необходимости. Решение продовольственной проблемы во многом зависело от крестьян. Для них первостепенное значение имели вопросы права владения и права собственности на землю. Крестьяне настаивали на проведении земельной реформы.

По мнению либеральных демократов, события Февральской революции поставили под удар реализацию их долгосрочной программы. В конце 1916 года П. Н. Милюков мечтал об установлении в стране либеральной диктатуры, как в Англии при Дэвиде Ллойде Джордже[748]. После революции легитимность новой власти в стране проистекала не из исторического авторитета царизма, а из концепции народного суверенитета, исторически чуждой России. Идея народного суверенитета еще не получила санкцию на существование в ходе общенациональных выборов. Эта проблема была сформулирована обеспокоенным Милюковым 3 марта 1917 года, когда он впервые публично выступал как министр. В ответ на вопрос «Кто вас избрал?», политик ответил, что Временное правительство привела к власти сама русская революция[749]. Однако Милюков не добавил к этому, что люди в ходе революции ожидали удовлетворения своих нужд и чаяний, они ждали завершения войны с ее ужасными потерями, а самопровозглашенное правительство неизбежно столкнулось бы с новыми протестами в случае, если бы эти чрезвычайно сложные задачи не были быстро и успешно решены.

Несмотря на восторженное отношение к революции, многие демократические социалисты полагали радикальные перемены исторически преждевременными. Революционные события вызывали у них беспокойство. Крах самодержавия был неожиданным, он порождал хаос и неопределенность. А. Ф. Керенский и многие умеренные социалисты надеялись, что старый режим будет побежден, но не низвергнут. С их точки зрения, причиной неожиданного крушения царской власти стала не политическая стратегия и организация переворота, и не мобилизация «сознательных» рабочих ради достижения внятных политических и социальных целей, а спонтанное восстание, вызванное тревогами и лишениями, проистекавшими из реальной и ожидаемой нужды и материальных и эмоциональных неурядиц, связанных с потерями. Проблема, с точки зрения меньшевиков, заключалась в том, что у русских рабочих не было сильных профсоюзов или других организаций, которые могли бы эффективно отстаивать их интересы и которые могли бы играть роль канала для организованного и политически конструктивного выхода эмоций. Кроме того, в России отсутствовали эффективные механизмы для улаживания конфликтов на производстве, что влекло за собой новые конфликты в случае, если предполагаемые потребности не были удовлетворены. В то же время многочисленное крестьянство, составлявшее большинство населения страны, вообще не имело практически никаких организаций, если не считать сельских сходов и, в меньшей степени, кооперативов. Как и многие эсеры, социал-демократы понимали, что в отсутствие формальных ограничений крестьяне традиционно были склонны давать силовой ответ на обиды и были готовы самостоятельно удовлетворять деревенские потребности.

Как и Временное правительство, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов претендовал на роль законного голоса восставшего народа. Легитимность его опиралась на поддержку со стороны избирателей. Причем поддержку избиратели оказывали не только Петросовету, но и другим аналогичным советам, вскоре созданным по всей стране. Проблема, стоявшая перед советами, как и перед правительством, заключалась в том, что прерогативы их руководителей находились в зависимости от удовлетворения потребностей их избирателей. При этом такие элементарные демократические права, как свобода слова, собраний и собственно выборов, парадоксальным образом непрерывно ставили под сомнение законность этих прерогатив, предвещая вероятность новых конфликтов. Выборы депутатов от рабочих, солдат и крестьян во всевозможные органы — от комитетов и местных советов до общероссийских съездов — по сути представляли собой непрерывную проверку тех, кто претендовал на то,