Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

href="ch2-1688.xhtml#id1216">[1688], [1689]. В июне в компании нескольких известных живописцев, графиков и скульпторов он отправился знакомиться с Донбассом[1690]. Таким образом был дан старт очередной гонке, которую рассчитывали завершить в 1937 году, к 20-летнему юбилею революции.

Федор Модоров. Мстёра. 1934. Государственная Третьяковская галерея

Федор Модоров с матерью Александрой Федоровной Модоровой. Мстёра. Фото. Август 1938. Из собрания А. Ф. Модорова

Братья Модоровы на родной улице в Мстёре. Слева направо: И. А. Модоров, О. Ф. Модоров, неизвестный, Ф. А. Модоров. Фото. Середина – вторая половина 1920-х. Из собрания А. Ф. Модорова

Во всей этой бесконечной круговерти – как бы органично Модоров в ней себя ни чувствовал – Мстёра оставалась для него местом, куда всегда стремилась душа. За прошедшее десятилетие бывшая слобода изменилась несильно, только словно слегка «полиняла». Из примет нового – редкие столбы с подслеповатыми от недостатка напряжения электрическими лампочками, народный театр в бывшем храме да парикмахерская под вывеской «Гигиена». Модоровы больше не имели возможности собраться в своем просторном родовом гнезде, поэтому, когда съезжались вместе, устраивались кто где мог. Центром притяжения оставался домик матери на Кузнецкой (Советской) улице. Пока позволяло здоровье, она продолжала заниматься вышивальным ремеслом[1691]. В 1934 году, отбыв срок ссылки, в Мстёру вернулась семья сестры художника, Клавдии. Федор Александрович из Москвы регулярно поддерживал родственников продуктовыми бандеролями, а на Урале через местные знакомства содействовал налаживанию их быта и трудоустройству. Иосиф, обосновавшийся с помощью старшего брата в столице, бывал в Мстёре дачником, как и недавние вхутеиновцы Марияo и Михаил. Мария вышла замуж за талантливого пейзажиста, любимого ученика Александра Древина – Льва Соловьёваo. Михаил быстро заявил о себе как перспективный архитектор. Он начинал в Госпроекте ВСНХ – организации, проектировавшей индустриальные объекты[1692], – и к середине 1930-х заметно преуспел в профессии[1693]. Самого младшего из братьев, Леонида, Федор Александрович тоже направил по архитектурной стезе. Теперь он имел основания гордиться результатами многолетних усилий по опеке семьи: все вышли в люди, получили образование[1694].

Патернализм Модорова стремился далеко за пределы семейного круга, распространяясь на товарищей детства, добрых знакомых, бывших учеников, на дела мстёрских кустарей и в конечном счете – на всю Мстёру и даже Владимирский край. Модоров с удовольствием проводил время со старыми друзьями: писал их портреты, хаживал в гости, сидел с ними, как бывало в отрочестве и юности, на речке вокруг вечернего костра. По свидетельству очевидца, художник в такие минуты «управлял разговором, как дирижер оркестром. Вспоминал сам и вызывал на воспоминания остальных»[1695]. Когда являлась нужда, Модоров активно помогал землякам, добывая путевки в южные санатории, устраивая в больницы, принимая у себя в Москве. И все-таки как ни радовались они друг другу, все понимали, что между ними возникло что-то новое, чего не было прежде, – чувство дистанции. Ее воздвигло не столько время, сколько положение Модорова – человека, о котором пишут в газетах, свидетеля и участника важных государственных дел, вхожего к вождям и живущего совсем другой жизнью. Уже при Хрущёве, на одной из знаменитых его встреч с творческой интеллигенцией, сосед Модорова по дому на Масловке Пластов рассказывал, как он в своей родной деревне пришел зарисовывать мужиков на сенокосе. Посмотрели крестьяне пластовские наброски и заинтересовались, сколько он этим заработает. «Вот один и спрашивает: „Ну, по пятерке-то платят?“ Другой говорит: „Ну да, станет он за пятерку чикаться, небось десятку!“ А мне платили пятьсот за штуку. Я говорю: „Поднимай выше!“ – „Неужто четвертной?“ Мне совестно стало, я говорю: „Четвертной“. – „Ну, смотри-ка, молодец! Нам сколько нужно намахаться, чтобы четвертной-то выработать! Пожалуй, месяца два махать“…»[1696] Тем не менее Модоров по-прежнему живо ощущал свою связь с Владимирской землей. Выставлялся на всех региональных выставках[1697], а весной 1934 года участвовал в Первом областном съезде советских художников.

Федор Модоров. Групповой портрет членов Политбюро ЦК ВКП(б) на фоне новостроек Урала. Портрет с натуры. 1932–1935. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

В конце июня 1935 года, после поездки в Донбасс, Модоров приехал в Мстёру[1698]. На этот раз на родине его ждали не столько отдохновения от трудов, сколько дела. Прежде всего он хотел довести до ума картину «Политбюро», эскиз которой подвергался суду Ворошилова около двух лет назад. Трудились целой бригадой: черновую работу взялся сделать двоюродный брат Модорова, иконописец Константин Занцев, а подмалевки – друг детства, миниатюрист Венедикт Бороздин. Художник обосновался в своем прежнем кабинете заведующего на втором этаже бывших Свободных мастерских. Тут же и жил. Каждый день писал жене Валентине на подмосковную дачу в Расторгуево. Сначала все шло по плану, но 3 июля Модоров вдруг сообщил жене, что «уже одну картину углем нарисовал» и это не «Политбюро», а… портрет художницы Розановой[1699]. Не иначе, в старом доме, с которым столько всего было связано, нахлынули воспоминания, вытеснившие задуманное раньше. Скорее всего, попалась на глаза какая-то фотография осени 1918 года, сохранившая черты художницы, настолько прочно забытой, что ее имя не годилось даже для того, чтобы иллюстрировать «ужасы формализма» на московских собраниях живописцев. Возникнув спонтанно из небытия, угольный набросок портрета Розановой в небытие и вернулся – нигде больше не сохранилось ни малейшего намека на то, что такая работа существовала. Может, проба вышла неудачной, а скорее всего, художник счел ее бесполезной и даже вредной, возвратившись к образам безусловных героев времени. Как бы то ни было, сам случай такой дихотомии выглядит замечательным…

На «Политбюро» приходили взглянуть братья Овчинниковы, постаревший Мазин, миниатюристы из артели «Пролетарское искусство». Писатель Семеновский, собиравший в Мстёре материалы для книги, так запомнил возникающее на холсте: «Группа вождей была изображена на фоне туманно проступавших вдали подъемных кранов и опутанных лесами новостроек. На переднем плане, заложив руку за борт шинели, стоял товарищ Сталин, написанный смело и сильно»[1700]. Парадоксально, что вся эта затянувшаяся возня с писанием и переписыванием остроактуального символического сюжета не принесла автору ожидаемых дивидендов, поставив его через пару лет на грань серьезных неприятностей.

Обязательная часть программы пребывания в Мстёре всегда включала визит Модорова к миниатюристам. В артели «Пролетарское искусство» в 1930-е годы он встречал тех, с кем работал или кого учил в Свободных мастерских и Художественно-промышленном техникуме. Окрепшее «Пролетарское искусство» занимало почти целый квартал на Нижней улице. Главной резиденцией артели служил бывший постоялый двор – двухэтажный полукаменный дом. Теперь, кроме мастерских, в нем размещались квартиры, где жили художники. В соседних зданиях были контора, склады, столовая, школа, клуб. Явления Модорова из года в год проходили по одному и тому