Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

Реализм, или натурализм, вернул рассеянную жизнь из пустых иллюзий на прочную материальную основу. Он пробудил ее от безграничного мира грез к ограниченному миру яви. Человек впервые твердо встал ногами на незыблемую землю и увидел человеческую жизнь такой, какова она есть. Он смог впервые познать и величие силы материи. Он начал вполне понимать, что человек в одной из своих ипостасей — всего лишь животное. Эти новые наблюдения и знания, безусловно, были открытием нового мира. Своего рода новым чудом. Чудом, не смутным, как сон, и не расплывчатым, но чрезвычайно точным и упорядоченным. Человек, веря в безграничность своего разума, в то же время не мог не испытывать глубочайшего уважения к вновь открытой силе материи.

Это уважение к силе материи — одно из великих достижений, которое смог осуществить критический дух реализма. Благодаря этому чувству мы впервые смогли познать свою жизнь из самого ее основания. Оно научило нас тому, что о своей жизни необходимо думать практически и смиренно. Наша жизнь впервые стала прочной, твердо стоящей на земле, безошибочной жизнью. Мы уже не могли отрицать силу материи как первое, по крайней мере, как низшее условие, как предпосылку нашей собственной жизни.

II

Однако сила материи была силой слепой. Результатом уважения к силе материи стало преклонение перед слепой силой материи. Чем больше признавали величие слепой силы, тем острее приходилось осознавать невозможность вырваться из-под ее власти. Человек, уставший и измученный необходимостью трепетать перед силой материи, в конце концов не находил иного выхода, кроме как насильно подавлять себя в тяжелом, тупом, мутном смирении. Ему оставалось лишь думать, что жизнь — это своего рода западня, капкан, из которого невозможно убежать. Перед лицом холодной и суровой слепой силы, которую нельзя ни сдвинуть, ни избежать, перед лицом судьбы у человека был лишь один путь. Обратить спокойный созерцательный взор на жизнь, управляемую суровой судьбой, и наблюдать за всеми разворачивающимися там образами. Если человек не может сопротивляться судьбе и управлять ею, то ему остается, по крайней мере, неподвижно созерцать эту ужасную игру неодолимой судьбы. Ему не остается ничего, кроме как искать свой интерес в созерцании, в спокойном наблюдении. Или, пойдя дальше, пытаться убежать, спастись от этой ужасной игры судьбы с как можно меньшими страданиями.

И измученное давлением судьбы смирение, и бегство, и упоение иллюзиями — все они едины в том, что признают неодолимость судьбы. Хотя и нехотя, но они едины в признании неодолимости силы материи. Действительно ли изначальный дух реализма заключался в признании неодолимости судьбы? Должен ли был критический дух реализма ограничиться лишь развеиванием пустых и расплывчатых иллюзий и обнажением горькой и жестокой материальной реальности? Если бы это было так, то этот критический дух оказался бы не более чем ранящим лезвием, охлаждающим и умерщвляющим жизнь. Надо сказать, что слабость реализма действительно проявилась именно здесь.

Критический дух, желая дать человеческой жизни прочное основание, искал его в материи. Однако может ли одна лишь сила материи быть поистине прочным основанием человеческой жизни — об этом, конечно, излишне много говорить. То, что критический дух реализма в конце концов стал лезвием, охлаждающим и умерщвляющим жизнь, произошло потому, что он ограничил основание жизни лишь материей. Потому что, преувеличивая силу материи, он пренебрег человеческой волей. Истинный смысл критического духа заключается в разрушении старого и ложного для того, чтобы воздвигнуть прочное основание человеческой жизни, чтобы создать новую жизнь. Истинный смысл критики непременно должен быть творческим. Если критический дух, открыв силу материи, вынужден был перед ней склониться, то следует сказать, что он забыл изначальный смысл самого критического духа. Почему? Потому что природа критического духа должна заключаться в том, чтобы, прорывая все неподвижные преграды, постоянно и неуклонно двигаться вперед.

III

Бернард Шоу в своем очерке об Ибсене разъясняет различие между идеалистом и реалистом. Согласно его утверждению, если предположить некое общество, состоящее, допустим, из тысячи жителей, то семьсот из них довольствуются существующим положением и не чувствуют ни недовольства, ни страданий. Из оставшихся двести девяносто девять недовольны существующим положением, но, поскольку они в меньшинстве и не имеют возможности провести свое мнение в жизнь, они, хоть и неохотно, терпят. У них не хватает смелости перед лицом очевидных фактов выразить голос своей души. Лиса из старой басни говорила, что виноград, которого у нее нет, кислый, но эти двести девяносто девять говорят, что абрикосы, которые у них есть, сладкие. То есть они создают личину. Не в силах вынести голой реальности, они выдают нарисованную ими самими воображаемую картину, то есть идеал, за реальность. И усердно проповедуют этот так называемый идеал всему свету. Однако упомянутые семьсот человек, принимая существующую реальность как должное и нисколько ей не удивляясь, совершенно равнодушны к таким вещам. Тогда идеалисты презирают этих семисот как пошляков. Лишь последний, тысячный индивидуум — это человек, обладающий мужеством смотреть в лицо истине. Это бунтарь, обличитель действительности, ниспровергатель кумиров. Семеро сотен считают этого одного сумасшедшим и с самого начала не воспринимают всерьез. Шум по поводу появления этого последнего поднимают двести девяносто девять. И они ищут поддержки у семисот, которых до сих пор презирали. То есть создают общественное мнение. Ибсен и есть этот последний, тысячный. Вот он кто — реалист, и так далее. В этом случае семьсот человек с самого начала не подвергают реальность критике. Двести девяносто девять не то чтобы совсем не критикуют, но их критика непоследовательна, останавливается на полпути. То есть истинная критика отсутствует и в среде этой группы идеалистов. Истинный критик — это только последний, тысячный. Он и есть представитель критического духа, реалист.

Ибсен, безусловно, был реалистом в том смысле, какой вкладывает Шоу. Он был смельчаком, исполненным духа ниспровержения кумиров. Однако он не был критиком, только разрушающим кумиры. Он не был человеком, который, усевшись среди запустения после разрушения, ограничивается спокойным созерцанием. Его разрушение и обличение были срыванием существующих личин ради будущей возможности. Так называемые идеалисты мистера Шоу не имели ни малейшей веры в возможность будущего и всецело занимались приукрашиванием настоящего. Они были идеалистами в том смысле, что обладали личиной для приукрашивания настоящего. Но Ибсен, срывая личину с настоящего, верил в некую возможность будущего. По крайней мере, он срывал личину настоящего, страстно желая возможности будущего. Чем сильнее он верил или страстно желал возможности будущего, тем более жестоко и беспощадно он срывал личину настоящего. В этом смысле он одновременно и реалист, и глубокий идеалист. Идеалист в смысле веры и надежды на