Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

собственному убеждению считает, что чистая литература не может быть понята низшими классами, и высоко ценит ограниченность читательской аудитории узким кругом, но величайшая литература обладает универсальной привлекательностью, которая в равной степени находит отклик и у высших, и у низших слоев. Толстого и Достоевского читают отнюдь не только высшие интеллектуальные классы, но, наоборот, их больше любят читать среди неграмотных крестьян. Иными словами, нельзя сразу назвать популярного писателя величайшим, но величайший писатель во многих случаях, как правило, популярен. Являлся ли Коё величайшим писателем, как Толстой или Достоевский, — это другой вопрос, но в плане обладания универсальной привлекательностью он намного превосходит нынешних новых писателей.

1916

Катагами Нобуру. Природа человека

Об авторе: Катагами Нобуру (1884–1928) — японский литературовед, критик и переводчик, профессор университета Васэда, видный представитель академической мысли эпох Мэйдзи и Тайсё.

Окончил отделение английской литературы Университета Васэда, где в полной мере сформировался его интерес к западной культуре и философии. С юных лет Катагами тяготел к русской литературе и мысли, стал одним из первых в Японии серьезных исследователей творчества Достоевского и Толстого. Его перу принадлежат многочисленные критические эссе, в которых он стремился осмыслить природу искусства и человеческого духа.

В 1910–1920-е годы Катагами Нобуру активно печатался в ведущих литературных журналах, его статьи отличались философской глубиной и тонким пониманием предмета. Он переводил на японский произведения западных классиков и преподавал русскую литературу в Университете Васэда.

Г-н Таяма Катай (1871–1930, японский классик, один из главных идеологов движения натурализма в японской литературе — прим. ред.), объясняя сентиментализм, говорит, что сентиментализм — это когда преувеличивают желание «хотелось бы так, хотелось бы этак» и от идеального настроения переходят к состоянию мечтательности. Смысл слов г-на Катая, по-видимому, также заключается в том, что сентиментализм — это желать, чтобы объект обладал тем, чего у него на самом деле нет, и чувствовать, будто он этим обладает.

И г-н Катай утверждает, что Достоевский обладает большой долей этого элемента сентиментализма. Поскольку слова его кратки, их смысл не совсем ясен, но если попытаться предположить, исходя из его объяснения сентиментализма, то, думается, это означает, что Достоевский, наблюдая, считает, будто в действительном содержании человеческой жизни заключено то, чего там нет, или же фантазирует в том духе, что хорошо бы, если бы это там было. Так как обычно говорят, что в произведениях Достоевского сильно заключен очень чистый гуманистический дух, то, вероятно, г-н Катай именно с этой точки зрения и счел Достоевского сентиментальным. То есть, по-видимому, это означает, что действительность человеческой жизни — не такая, какой ее представляет Достоевский, и что он пишет, произвольно воображая жизнь. Если это так, то возникает вопрос: какова же интерпретация человеческой природы у самого г-на Катая? Хотя по таким отрывочным, догматичным высказываниям, как у г-на Катая, судить невозможно, он часто говорит, что человеческое сердце ужасно, нет ничего, чего нельзя было бы помыслить, и нет ничего, чего нельзя было бы совершить. Однако, если, исходя из такого настроения, он полагает, что жизнь, изображаемая Достоевским, — это очень слащавая, благодушная жизнь, то его мнение о Достоевском совершенно неверно. Вернее сказать, он ошибается в интерпретации человеческой природы. То, что человеческое сердце ужасно и нельзя знать, до чего оно дойдет, применимо не только к темным сторонам. Это означает, что человеческое сердце может безгранично глубоко проникать в любые ужасные темные стороны, но в то же время, как и у людей, нарисованных Достоевским, как бы их ни мучили, ни терзали, ни угнетали, они не теряют самого чистого, природного человеческого сердца, не дают повредить простому, свободно растущему куда угодно чувству — в этой стороне человеческой природы также нет границ. Чем больше человека мучают, чем больше терзают, тем более яркий свет излучает эта драгоценная сущность, и до какого предела человек способен вытерпеть — этому почти нет границ. Жизнь, нарисованная Достоевским, изображает именно такую безгранично глубокую жизнь. Видеть в этом сентиментализм или слащавость — это односторонний взгляд на человека лишь с одной позиции, и следует сказать, что это критика, игнорирующая другую, более глубокую сущность индивидуума. Если утверждать строго, то хотя природу человека в ее ужасных, темных аспектах и можно считать безграничной, если последовательно углубляться в эти чувства, в конце концов приближаешься к смерти. Конечный предел самой ужасной тьмы и греховности человеческой сущности — смерть во всех ее видах. Человеческая жизнь сжимается, направляясь к этой точке. Поскольку сущность ужасной стороны человека имеет такую тенденцию, ее неизбежно сопровождает чувство стесненности, словно тебе зажали нос. Поэтому, хотя сердце в своей ужасной стороне и безгранично, в конечном счете оно по своей природе имеет склонность быть ограниченным. Если же, чрезмерно боясь и отвергая сентиментализм, переоценивать как драгоценное сердце, которое не поддается, не чувствует и не страдает даже в самом темном проявлении жизни, — холодную, жестокую сторону сердца, и из-за этого подавлять даже чувство, восхваляющее естественную, прекрасную натуру, которая также присуща человеческой природе, то это, напротив, и будет сентиментализмом, проявившимся в другой форме. Это ошибка, проистекающая из своего рода трусости, из отсутствия подлинно широкого и глубокого взгляда на человеческую природу.

Способность хладнокровно, нисколько не раня своего сердца, видеть любые ужасные, любые темные стороны человека обычно кажется очень трудным, сложным делом, и, наоборот, созерцание самых сияющих, светлых сторон человека почему-то кажется слащавым, благодушным делом. Но не примешивается ли к этому легко возникающему чувству очень трусливое, малодушное настроение? Г-н Катай решительно отвергает сентиментализм, но чем решительнее он его отвергает, тем сильнее чувствуется, что в нем самом где-то еще остались сентиментальные, трусливые черты. Думается, когда г-н Катай дойдет до того, что забудет о своем духе сопротивления сентиментализму, вот тогда-то впервые и наступит время великого скачка и в его жизни, и в его искусстве.

Ошибочно порицать Достоевского, считая, что он приписывал объекту то, чего у того нет, или желал наличия в человеческой природе того, чего в ней нет. Люди, которых изображает Достоевский, как бы их ни мучили, ни терзали, ни топтали, никогда не становятся кривыми, испорченными. И даже самые ужасные грешники, идиоты, больные обладают истинно прекрасным, чистым, врожденным началом. Даже если их заталкивают в грязь, даже если их в нее заманивают, они никогда не пропитываются этой грязью и не оскверняются ею. Это отнюдь не фантазия и не воображение Достоевского. Это природа, которой мы, люди, действительно обладаем. И это самая глубокая, самая истинная природа человека, а тенденция, направленная к темным сторонам, — это аномальное проявление человеческой