Читать книгу - "Японские писатели эпохи модерна о Достоевском - Китамура Тококу"

бездельничал, не могло не казаться неудовлетворительным обычным родителям. То, что он, отказываясь стать чиновником — что с точки зрения старых самурайских понятий считалось единственными вратами, ведущими к успеху, — предавался никчёмному самопогружению в романы, с точки зрения старомодных родителей было горько и невыносимо.

Правда, относительно успеха Фтабатэя, который одним прыжком вошёл в число крупных мастеров благодаря «Плывущему облаку», и старые родители, и окружающие все и удивлялись, и были довольны. Это было сходно со стариком Ихменевым из «Униженных и оскорблённых» Достоевского, который удивлялся неожиданному литературному таланту своего молодого племянника, ставшего писателем, читая его получившую признание первую работу. Однако, что касается дохода, приносимого литературной славой, его было мало, поэтому удивление и удовлетворение были лишь временными. Более того, хотя Фтабатэй одним прыжком и вошёл в круг крупных мастеров, он был настолько беспечен, что было непонятно, есть ли у него желание сделать литературу профессией: он не воспользовался своей растущей славой, чтобы выпрыгнуть на литературную арену, но и не проявлял намерения искать другие подходящие средства к существованию, поэтому родительское сердце, всецело связывавшее надежды с успехом своего чада, не могло не досадовать, негодовать и быть неудовлетворённым.

1909

Утида Роан. Отрывок из работы «Расцвет и путь общества „Кэнъюся“»

Одзаки Коё и иностранная литература

Одзаки Коё (1868–1903, японский писатель эпохи Мэйдзи, один из основоположников современной японской литературы — прим. ред) постоянно внушал своим ученикам, что изучать иностранные романы не нужно, и что создателям произведений необходимо наблюдать за реальным миром, а читать иностранные романы и прочее — вовсе бесполезно. То, что все ученики школы Коё, за исключением одного Сюсэя, были слабы в иностранных языках, было следствием строгих наставлений учителя.

Однако сам Коё постоянно читал иностранные романы, обогащая свой ум, и среди них особенно любил произведения Золя, такие как «Проступок аббата Муре», которые перечитывал вновь и вновь, восхищаясь их мастерством. Когда он прочёл «Его превосходительство Эжен Ругон», то даже специально написал мне письмо, хотя я в то время жил в провинции, горячо восторгаясь замыслом Золя. «Сырое яйцо» было навеяно этим произведением Золя. Было и немало других случаев, когда он черпал подсказки из иностранных романов или же напрямую перерабатывал их, вкладывая новый смысл. Коё: отнюдь не любил иностранные романы.

Впервые я услышал имя Достоевского от Коё:. Как-то раз, когда я навестил его в его трёхтатамном кабинете в Иида-тё:, он сказал, что накануне вечером приходил Сага и рассказывал о русском романе «Преступление и наказание», и что было очень забавно смотреть, как Сага, мямля, со странными жестами вёл рассказ. И ещё он сказал, что этот роман — величайший шедевр современной России, и что, мол, недавно в «Марудзэн» поступил английский перевод. На следующий день я немедленно отправился в «Марудзэн» и, действительно найдя один экземпляр, тут же купил его. Это была весна 22-го года Мэйдзи (1889 года — прим. ред), и, как я узнал позже, поступило три экземпляра: один взял доктор Цубоути Сёё, один — Морита Сикэн, а оставшийся — купил я.

Однако, поскольку Коё придерживался принципа «искусство ради искусства», хоть он и интересовался французскими натуралистами, он презирал русские романы, ориентированные на жизнь, считая их мрачными и унылыми, и с тех пор называл меня еретиком за то, что я рекомендовал Тургенева и Толстого, а нашу теорию литературы ради жизни высмеивал как «прилипчивую философию». При каждом удобном случае он часто говорил что-то вроде: «При вашей еретической литературе…».

Когда я впервые прочёл «Униженных и оскорблённых» Достоевского, я подумал, что в нём есть и напряжённые драматические моменты, и обычная любовная история, так что Коё:, вероятно, тоже им впечатлится, и потому я не раз пересказывал ему сюжет и яркие места, а затем предложил обязательно прочесть и одолжил ему английский перевод. Когда через месяц я спросил, прочёл ли он, тот ответил, что это что-то тяжеловесное и хлопотное, и, похоже, как следует не читал. Когда мы встретились спустя примерно три месяца, он всё ещё не прочёл. Затем, через четыре-пять месяцев, в одной беседе он сказал, что, наконец, прочёл около ста страниц, и у него было ощущение, будто образ героини Нелли, рано утром подметающей перед печкой, мелькает у него перед глазами. Но на этом всё и закончилось, и в конце концов, когда Коё вернул книгу спустя месяцев десять, он сказал, что та слишком многословна, и у него нет терпения дочитать её до конца, что это всё равно что вещь, радующая еретиков, и не для чтения эдокко. Коё отнюдь не любил иностранную литературу, но к современной литературе он почти не испытывал симпатии.

Рукописи и популярность Коё

Прошло уже десять лет с тех пор, как в «Мицукоси» была проведена выставка подлинных рукописей Коё под руководством Кодзаны и других. С тех пор подлинные рукописи Коё становятся всё более популярными, и сейчас говорят, что даже одна танка стоит более тридцати иен. Среди рукописей деятелей эпохи Мэйдзи наибольшим спросом пользуются рукописи Масаоки Сики, Нацумэ Сосэки и Коё. Танка простого литератора Коё, не имевшего никаких чинов и наград, ценится гораздо выше и продаётся на рынке по более высокой цене, чем рукописи учителя Накамуры, пользующегося славой великого конфуцианца эпохи Мэйдзи, известного и в Японии, и за рубежом.

Говорят, перед смертью Коё много писал танка и, раздавая их людям, говорил: «Мои письмена подорожают после моей смерти». И действительно, его уверенность оправдалась. Конечно, Коё был искусен в каллиграфии, и, поскольку он был очень популярен, его рукописи стали цениться уже давно. Лет тридцать назад один знакомый богатый провинциал попросил у меня письма известных людей, и я дал ему с десяток писем, но год спустя некий мужчина, случайно посетивший тот дом, сообщил мне, что письмо Коё, адресованное мне, было оформлено в свиток с парчовым покрытием и висело в токонома. Вскоре от того богача пришло вежливое благодарственное письмо: «Письма господина Коё и господина Рохана я немедленно оформил, и, благодаря вам, у меня появились две семейные реликвии, которыми я могу гордиться». Я не ожидал, что у него найдётся такой ревностный почитатель, и, немедленно рассказав об этом Коё, я увидел, — а Коё был тогда ещё молод, — что он с радостным лицом сказал, смеясь: «Вот это благодарность! Может, в ответ послать ему мармелад от Фудзимуры?». Но сейчас, наверное, немало тех, кто хранит рукописи Коё, красиво оформленные, как фамильные сокровища.

Произведения Коё любили читать и высшие, и низшие, и учёные, и неучёные, и мужчины, и женщины. Среди новых литераторов есть те, кто по