Читать книгу - "Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941-1945 - Ирина Валентиновна Роскина"

народ пустил глубокие корни, сняться с места оказалось труднее, чем все предполагали. Мара до сих пор считает напрасной такую «реэвакуацию», когда через несколько месяцев мы надеемся попасть уже домой. Там, в Подольске, очень остро стоит вопрос с жильем и дровами. Нам предстоит очень много трудностей по устройству быта, а мне придется, наверное, сразу работать, так как снижение хлебной нормы мы переживаем очень болезненно. Мой уход из лаборатории, где у меня килограммная карточка, означает понижение еще на 700 гр. Я уже подготавливаю старших, что по окончанию семилетки им придется работать. Катюша, хоть и самая голодная всегда, выглядит очень хорошо, ей сшили юбку, которая на ней еле-еле, а на мне свободно! Она уже переросла меня и формируется полным ходом. Сережа выглядит так себе, очень много времени теперь уделяет своей прическе, так как он зачесывает волосы назад, а они не держатся, я предлагаю ему намочить и завязать платочек – а он не хочет!

Худее всех Женя, ужасный худышка, хоть я и стараюсь дать ему лишнее питание в день, но с этим сложнейшим расписанием всех наших часов работы и ученья, мне это не всегда удается. Да и равноправие заедает, когда есть чего-нибудь мало, я стараюсь сохранить Жене, а старшие не всегда с этим соглашаются. К тому же каждый сохранил свои вкусы и то, что любит один – не любит другой. В связи с отъездом пришлось есть нашего покойничка графа Шпиг-Бэкона, до сих пор мрачно болтавшегося за окном. Это оказался дистрофик последней стадии, годящийся в качестве экспоната по отсутствию даже мышц, не только жиров. Варю я его тайно, все едят и не знают, а косточки выбрасываю. Идиотская была затея, никакого прока абсолютно.

Пишу в последний день в лаборатории, теперь ждите с дороги.

Пишите в Подольск до востребования. Обнимаю, целую. Лида

274. Л. Д. Гринберг – Р. Н. Рабинович (из г. Верхняя Салда Свердловской обл. в г. Йошкар-Ола). 20 декабря 1943

Дорогие, писала вам 10/XII, думая, что это будет последнее письмо из Салды, но мы все еще здесь. Пассажирские вагоны есть, а задержка сейчас за товарными, и я предпочитаю сидеть дома, чем заранее грузиться.

За эти десять дней здесь много прожито и много пережито[603]. 12/XII я успела устроить отвальную своим друзьям-химикам, остающимся здесь. Все было со всеми [неразб. ], пирогами, закусками, а с вином нас опять подвели, вся моя надежда на него испарилась как дым, но добрые люди выручили. Сергей выпил три рюмки и был пьян по-настоящему, а Женя убедился окончательно в том, что только красное вино «для наслаждения», а его не было, а в субботу 18/XII наши соседи Тереховы устроили повторное новоселье и мы, одной ногой в вагоне, а другой дома, на минуточку кутили до 6 часов утра. Вообще если в прошлом году я слышала, что кто-то идет в гости и там устраивается угощение, то я считала, что это люди с другой планеты, а в этом году это стало вполне принято, и я закончила свое салдинское пребывание тем, что переделала свое синее платье наконец по фигуре, чтобы его можно было надеть в Москве, так как оно по-прежнему висит на мне, как на вешалке. Ты часто спрашиваешь меня о моем здоровье. Я не пополнела, это правда, но не от еды, а от перегрузки физической и моральной. Сердце иногда о себе напоминает, но все же везет старую калошу, а с желудком как когда, периодически все в порядки, а иногда неделями у меня нет аппетита, отвратительное общее состояние, диеты я, конечно, никакой не соблюдаю, и так это идет по воле волн, пока не проходит. Из лекарств я пользуюсь только соляной кислотой, как наиболее для меня доступной, и очевидно у меня-таки пониженная кислотность, потому что она мне помогает. А сейчас, к дороге, у меня расцвел нос, как это у меня бывает, и без всяких оснований, так как я, ей-богу, не волнуюсь, без нас эшелон не уйдет, а в штабном вагоне тепло-то будет, вообще эшелон углем обеспечен. Я придумала для упомянутого носа собственное лечение – spir. vini[604] чистый, как будто помогает. Дела происходят великие, мое хозяйство настолько разрослось, что понадобилось четыре больших фанерных ящика, чтобы всё уложить. Да еще бочка от капусты с металлоломом, как Сережа говорит, с разным ценным грузом. Самое сложное – это обеспечиться на дорогу пищей, я каждый день варю назавтра для дороги, а потом мы все благополучно съедаем. Нам отоварили много долгов за старое, но еще многое остались должны, часть я оставила для дороги, часть мы съели, на первое время там ведь тоже что-нибудь надо иметь, а знаменитый рынок требует массу денег, которых у нас, конечно, нет в требуемом количестве. В Подольск съезжается по средам и субботам вся Москва на толкучку, так что цены соответствующие. [Три строки вымараны].

Мара везет в Москву свой проект и в него, помимо техники, вложено еще много разных (и моих) надежд. На днях получили известие, что 100-тысячная машина представлена к Сталинской премии, так что будущее рисуется в розовом свете, не знаю только, когда это будет, а то дома обстановка становится прямо невыносимой и моральное состояние, общая вечная грызня, в которой Катюшина роль далеко не последняя, отнимают много сил. Каждый в отдельности хорош, а вместе получается зоосад. Обнимаю, целую. Лида

Спасибо Наташе за открытку

20 декабря 1943. Дорогая бабуля, мы должны сегодня ехать. Я, конечно, очень рад. Бабуся, ты меня спрашиваешь, как я учусь и катаюсь на коньках и на лыжах. В прошлом году я увлекся коньками, а в этом году я увлекся ими так, что даже неохота делать домашние дела. А на лыжах, как ты знаешь, я катался на лыжах и в Черной и в Ленинграде. Целую тебя. Женя

275. Л. Д. Гринберг – Р. Н. Рабинович (в г. Йошкар-Ола с дороги). 23 декабря 1943

Дорогие, подъезжаем к Свердловску, так что поездка стала реальностью. Выехали вчера в 10 ч. вечера. Провожали нас очень тепло, теперь есть еще место на земле, где у нас есть друзья и – ура! – можно писать письма. Мара переживает метаморфозу типа дяди Мони и явно к 60 годам начнет танцевать. Пока что он разбивает сердца направо и налево и оставил в Салде 4 безутешные души, из которых я симпатизирую одной – это все та же моя прелестная Нина Ивановна. А в Москве у нас Швейцеры, наши бывшие соседи, там тоже две дамочки, с которыми приятно провести время. Одним