Читать книгу - "Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг"

заявлением в «Новом времени» — одной из самых влиятельных в то время газет, выходившей более чем 200-тысячным тиражом, — потребовав «скорейшего и решительного» принятия мер по борьбе с кризисом. Прошел уже целый год с тех пор, как министр внутренних дел А. Н. Хвостов предупреждал, что Россия приближается «к настоящей катастрофе», а никаких изменений к лучшему так и не произошло[666].

Революционная ситуация в России

В ноябре 1916 года Дума собралась на свою последнюю, как оказалось, сессию перед революцией. Открытие сессии запомнилось современникам благодаря историческому выступлению лидера кадетов П. Н. Милюкова. В театральной манере он объявил царский режим угрозой для России: он задал знаменитый вопрос о том, чем является бездействие правительства — «глупостью или изменой». Эти слова впоследствии стали стержнем либерального Большого сюжета. Во время думской сессии ораторы, представлявшие самые разные оттенки политического спектра, рассматривали кризис российской политической экономики с точки зрения социальной стабильности и благосостояния населения. Они увязывали ставший привычным дискурс «чрезвычайной нужды» с проблемой роста народного беспокойства и четко указывали на субъективные истоки «катастрофы».

Под «катастрофой» депутаты по-прежнему понимали разные вещи: бездарность военного руководства страны, катастрофические потери и скромные успехи как Брусиловского прорыва, так и вообще российской армии, непрерывный рост цен, явное отсутствие действенных способов обуздать поразивший государство фискальный кризис, состояние и боевой дух армии, которой предстояла еще одна трудная зима, плохой урожай пшеницы, овса и других зерновых культур, усугублявший дефицит продовольствия и спекуляцию, усиливающийся развал на важнейших железных дорогах и ощущавшуюся как правительством, так и за его пределами уверенность в том, что грядущие рождественские и новогодние праздники снова будут отмечены беспорядками, особенно в столице. Несомненным было распространение сочувствия к меньшевикам-интернационалистам Ю. О. Мартова, большевикам Ленина и всем тем, кто решительно выступал против войны и развязавших ее империалистических режимов. Более того, на многих заводах разновидности крайнего радикализма теперь были почти неотличимы друг от друга. Большевизм как настроение к тому моменту был намного сильнее большевиков как политической партии.

Одним из наиболее полезных понятий в политическом лексиконе ленинизма была и остается «революционная ситуация». В 1913 году вождь большевиков писал, что такое состояние наблюдается лишь тогда, когда низы общества больше не желают жить по-прежнему и в то же время верхи общества больше не в состоянии управлять обществом и властвовать по-прежнему[667]. Эта идея об одновременном «кризисе верхов» и «кризисе низов», разработанная еще до начала Первой мировой войны, вкратце определяла необходимые условия для политической победы, как их понимали сам Ленин и его сторонники. Революционная ситуация возникает, когда на всех уровнях общества пропадает убежденность в том, что существующие социальные и политические структуры способны обеспечить адекватное решение имеющихся проблем.

Политическое преимущество большевиков заключалось не столько в личной решительности Ленина — в его жажде власти, справедливо подчеркиваемой и в либеральном, и в социал-демократическом Больших сюжетах, — сколько в подходе к социальной нестабильности, объяснявшем объективную реальность таким образом, который искусно играл на субъективных настроениях, связывая представления о ситуации с чувствами и переживаниями людей. В этом смысле ленинизм был хорошо приспособлен к тревоге и даже к отчаянию, характерным и для отдельных людей, и для социальных групп осенью 1916 года, так же как и к реальным условиям дефицита и потерь. Слова «империализм», «война» и «капитализм» объясняли как беспокойство, порождаемое ожиданием лишений, так и реальность: длинные очереди за продуктами, в которых люди проводили долгие часы, рискуя лишиться работы; новые просьбы солдат-фронтовиков о том, чтобы им срочно прислали теплую одежду, невзирая на улучшение армейского снабжения; возмущение и даже откровенную злобу на тех, кто якобы наживался на постоянном росте цен, как и на сами эти цены. В последние недели существования царского режима речь шла не просто о потребности в компетентном и ответственном правительстве, но и о том, в самом ли деле имеется возможность эффективного решения вопросов дефицита и потерь во всех их многочисленных аспектах, пока продолжается война и в стране сохраняется царская власть.

Ключевая проблема по-прежнему была связана с производством и распределением продовольствия и прочих дефицитных товаров и их зависимостью от процессов рыночного обмена. Пресса повторяла старые слова П. Б. Струве о том, что «в условиях войны частная торговля не может быть свободной» и что «признание противоположного принципа привело бы лишь к разгулу спекуляции и к использованию фактических монопольных положений исключительно в частных интересах»[668]. При этом «не меньшую, а может быть, даже большую опасность», чем безраздельное господство рыночных сил в сфере производства и распределения, заключала в себе ситуация, когда правительство воздерживается от решительного управления российской экономической жизнью. В конце 1916 года П. П. Маслов изложил точку зрения Струве в журнале «Экономическое обозрение»[669]. Новый план Риттиха — разверстка — сводился к установлению заданий по принудительным поставкам зерна и оплачивался задним числом. В целом либералы и умеренные социалисты его поддерживали. Риттих выступал за то, чтобы в основе принуждения лежали «моральные обязательств», но само это слово — «разверстка» — все равно подразумевало готовность к применению силы, что грозило эскалацией конфликта. В конце весны и летом 1916 года, по данным О. С. Поршневой, состоялось 294 крестьянских выступления, 91 из них было подавлено силой[670].

Очень сомнительно, что крестьяне могли разделять нравственные принципы министра. Еще до окончания 1916 года была отмечена новая волна спекуляций, сопровождавшаяся, согласно оценке историков, тщательно изучивших данный вопрос, окончательным крахом коммерческого рынка хлеба[671]. Более того, как отметил в начале декабря в «Биржевых ведомостях» В. Д. Кузьмин-Караваев, сама идея о том, чтобы рассчитывать на личные моральные обязательства, — идея нравственного принуждения — в «критический момент психологии страны» по сути приглашала держаться в стороне от легальных рынков и, следовательно, заниматься спекуляцией на сером и черном рынках[672]. Неизбежным побочным эффектом такого подхода стало бы еще более широкое утаивание запасов.

Проблему усугубляло и наблюдавшееся осенью во многих местах значительное сокращение собранного урожая по сравнению с предыдущим годом, вызванное, в частности, нехваткой рабочих рук, и сложности с поиском необходимого числа товарных вагонов для перевозки имеющегося зерна, за что по-прежнему отвечал петроградский Распорядительный комитет по железнодорожным перевозкам[673]. К январю 1917 года поставки по-прежнему отставали от графика. Разозленный Шингарев на заседании Особого совещания по обороне заявил, что поставки хлеба и реквизиции существуют только на бумаге. Его выступление стало частью столь привычной уже риторики «окончательной катастрофы»[674]. Всего за неделю до начала Февральской революции в докладе Министерства путей сообщения Совету министров указывалось, что до предела измученные железнодорожники, труд которых плохо оплачивался, работают в условиях величайшего напряжения и в тяжелейших физических условиях. Утверждалось, что