Читать книгу - "Хроника - Салимбене де Адам"

мы видим, что Вы делаете это таким образом, каким мы нередко шелудивых щенков называем леопардами или тиграми». То же в письме к Анастасию, патриарху Антиохийскому[764]: «Тем, что Вы называете меня устами Господними, светочем, Вы утверждаете, что я словами моими помогаю многим и могу многим нести свет, Вы, сознаюсь, весьма поколебали мое мнение о самом себе. Ибо я, размышляя о себе, не обнаруживаю в себе никаких признаков такого блага. Но, размышляя о Вас, я полагаю, что Вы не можете говорить неправду. Поэтому моему желанию верить в то, о чем Вы говорите, возражает немощь моя. А моему желанию оспорить то, что говорится в похвалу мне, возражает святость Ваша. Но, пожалуйста, святой муж, пусть что-нибудь из этого нашего спора согласит нас, чтобы, если нет того, о чем Вы говорите, стало так, потому что Вы это говорите».

Он также совершенно не принимал слов выспренних и суетных. Посему Евлогию[765], патриарху Александрийскому, назвавшему его «вселенским папой», он пишет так: «В начале письма, которое Вы отправили мне, Вы изволили начертать слова высокого обращения, называя меня /f. 265a/ “вселенским папой”; этого, прошу, пусть Ваша любезнейшая святость впредь не делает, ибо от Вас отнимется то, что дается другому сверх разумных требований. Я ищу преуспеяния не словесного, а нравственного, и не считаю за честь то, чем братья, по моему разумению, губят честь свою. Итак, прочь слова, возбуждающие тщеславие, наносящие раны любви». По этой причине когда Иоанн, епископ Константинопольский, обманом добился от синода, чтобы ему присвоили это тешащее тщеславие звание и называли его «вселенским папой», Григорий, среди прочего, так пишет о нем[766]: «Кто тот, кто вопреки евангельским заветам и церковным установлениям самонадеянно присвоил себе новое звание? О если бы хоть один из тех, кто стремится быть вселенским, был без ущерба». Кроме того, Григорий не желал, чтобы епископы употребляли по отношению к нему слово «приказание». Посему в письме к Евлогию, епископу Александрийскому[767], он пишет: «Ваша милость мне говорит: “Как вы приказали”. Прошу, чтобы слово “приказание” не доходило до моего слуха, потому что я знаю, кто – я, и кто – вы; ибо по положению вы для меня – братья, а по обычаям церковным – отцы». Более того, из-за чрезмерного смирения, которому он был предан, Григорий не желал, чтобы матроны называли себя его рабами. Посему в письме к патрицианке Рустикане[768] он говорит: «Одно в твоих письмах я с трудом принял, ибо то, что могло быть сказано один раз, говорилось слишком часто: “раба Ваша” да “раба Ваша”. Это я, взвалив на себя бремя епископства, стал рабом всех – на каком же основании ты называешь себя моей рабой, ты, с которой я был знаком до принятия епископского сана? И потому умоляю Всемогущим Богом, чтобы в твоих письмах я никогда не находил этого слова». Он первым назвал себя в своих письмах рабом рабов Божиих и установил, чтобы и другие называли себя так. Из-за чрезвычайного смирения Григорий /f. 265b/ не желал обнародовать свои сочинения при жизни и считал, что его книги в сравнении с другими ничего не стоят. Вот почему он пишет Иннокентию[769], префекту Африки: «Что касается Вашего желания получить от нас толкование на книгу святого Иова, мы рады Вашему рвению; но если Вы хотите питаться изысканной пищей, то читайте сочинения Вашего соотечественника блаженного Августина и не стремитесь сравнивать наши отруби с тончайшей мукой Августина. Ибо я не хочу, пока моя плоть носит меня, чтобы сказанное мною легко стало достоянием людей»[770]. Читаем также в какой-то книге, переведенной с греческого языка на латинский, что некий святой отец по имени Иоанн, придя в Рим, чтобы посетить гробницы апостолов, и увидев папу, блаженного Григория, проходившего по городу, хотел подбежать к нему и, как подобает, оказать ему почтение. Но блаженный Григорий, заметив, что тот хочет пасть ниц на землю, опередил его и первым распростерся пред ним на земле и не вставал до тех пор, пока не поднялся аббат. В этом проявилось величайшее его смирение.

Григорий был столь щедрым на милостыню, что снабжал необходимым не только здешних монахов, но и находившихся далеко и даже живущих на горе Синай. Ведь у него были записаны имена всех нуждающихся, и он щедро оказывал им помощь. Он также ежедневно приглашал к своему столу любых странников; однажды среди них появился один, и Григорий, по своему смирению желая полить воды на его руки, повернувшись, взял кувшин. Но внезапно он не обнаружил того, на руки которого он хотел полить воды. И когда он дивился про себя этому происшествию, той же ночью в сновидении Господь сказал ему: «В другие дни ты принимал Меня в членах Моих, вчера же ты принял Меня во Мне самом».

Когда Григория ложно обвинили перед императором Маврикием[771] и его сыновьями в убийстве некого епископа, он так написал в письме[772], посланном им /f. 265c/ апокрисарию: «В одном только убеди правителей наших, что если бы я, их раб, пожелал вмешаться в погибель и поражение лангобардов, то сегодня народ лангобардов не имел бы ни короля, ни герцога, ни графов и пребывал бы в полном беспорядке. Но поскольку я страшусь Бога, я ужасаюсь при мысли о смерти даже одного человека». Вот каково было смирение Григория, ибо, хотя он и был верховным понтификом, он называл себя рабом императора и величал его своим правителем! Вот какова была его безупречность, ибо он не захотел дать согласия на смерть недругов своих! Когда же император Маврикий преследовал Григория и Церковь Божию, Григорий среди прочего так написал ему[773]: «Поскольку я грешен, то полагаю, что Вы тем более будете угодны Всемогущему Богу, чем более будете притеснять меня, Его скверного раба». Итак, из вышесказанного ясно, как превосходно смирял свой нрав блаженный Григорий. Ведь он говорит: «Я ищу преуспеяния не словесного, а нравственного». В самом деле:

Кто свой нрав и жизнь стремится достойными сделать,

Тот прочитай мой труд, Музе-наставнице вняв!

Так сказал некий поэт[774], и сказал он неправду, ибо учил многим мерзостям.

А кто хочет иметь достойные нравы, пусть читает, и запечетлевает в сердце своем, и исполняет на деле Книгу сына Сирахова, которую греки не без основания называют Панарет, от слова «pan», что означает «всё», и слова «arethos», что