Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

вызвал у них обоюдное разочарование, и Троцкий положил ему конец, заявив, что ему не остается ничего иного, кроме как объединиться с Лениным.

Тем временем он основал газету «Вперед», орган межрайонной организации. Но хотя газета и располагала множеством великолепных авторов, успеха она не имела. В то время популярности добивались только те газеты, которые могли опереться на сильную финансовую поддержку или на бескорыстное содействие широко разветвленной организации. У газеты «Вперед» не было ни того ни другого. Сначала она выходила раз в неделю, потом стала выходить нерегулярно, и всего было напечатано шестнадцать номеров, прежде чем межрайонная организация влилась в большевистскую партию.

И все же Троцкий оказывал влияние на политическую жизнь столицы, но не письменным, а устным словом. Он часто выступал на многочисленных митингах, обычно вместе с Луначарским. За две-три недели после приезда они с Луначарским завоевали невероятную популярность как самые красноречивые ораторы левого крыла Совета. Излюбленным местом выступлений Троцкого была кронштадтская военно-морская база, расположенная у самой столицы; и Кронштадт вообще сыграл чрезвычайно важную роль в его дальнейшей политической судьбе. Весь флот был охвачен восстанием. В Кронштадте создалось нечто вроде красной республики, не подчинявшейся никому. Матросы яростно сопротивлялись попыткам навязать им какую-либо дисциплину. Министерство назначало к ним комиссаров, причем некоторые из них были дискредитированы связями со старым режимом и даже с черносотенцами. Моряки не допускали их на корабли, а кое с кем и попросту расправлялись. Троцкий призывал матросов сдержать свой буйный нрав и не мстить, но в то же время изо всех сил старался разжечь в них революционный пыл.

В конце мая министры-социалисты обвинили матросов перед Советом, и Троцкий выступил в их защиту. Он не оправдывал крайностей, но доказывал, что их можно было бы избежать, если бы правительство не назначало комиссарами в Кронштадт скомпрометированных и ненавистных матросам людей. «Наши министры-социалисты, — воскликнул он, — не борются с черносотенной опасностью, а объявляют войну кронштадтским матросам и солдатам. Если восторжествует реакция, то черносотенные комиссары приготовят для нас веревку, а кронштадтские солдаты будут с нами умирать»201. Эту фразу часто цитировали позже, когда кронштадтские матросы отправились на защиту правительства Керенского во время корниловского мятежа. Троцкий также написал для матросов пламенный манифест, в котором от их имени обращался к стране и выступал против Военного министерства, — это была первая неудача Керенского с тех пор, как он стал министром. Отныне матросы верно следовали за Троцким, охраняли его, почти боготворили и подчинялись ему, призывал ли он их к действию или к сдержанности и хладнокровию.

В те дни он много времени проводил на трибуне цирка «Модерн», где почти каждый вечер выступал перед огромными толпами. В цирк набивалось столько народу, что Троцкого обычно передавали до трибуны на руках над головами слушателей, и со своего возвышения он ловил взволнованные взгляды дочерей от первого брака, присутствовавших на митингах. Он говорил на злободневные темы и разъяснял цели революции с обычной для него логикой и остротой, но он же и впитывал дух толпы, ее обостренное чувство справедливости, ее желание все видеть четко и ясно, ее напряжение и ожидания. Позднее он вспоминал, как при одном взгляде на толпу слова и доводы, которые он давно приготовил, отступали и растворялись в его мозгу и как бы из подсознания приходили другие слова и доводы, неожиданные для него самого, но отвечавшие потребностям слушателей. Тогда его собственный голос казался ему чужим, он говорил, стараясь не отставать от стремительного прилива мыслей и фраз и боясь, что, как лунатик, может вдруг проснуться и сорваться. Здесь политика переставала быть очищенной квинтэссенцией уединенных размышлений или споров в узком кругу профессиональных политиков. Он эмоционально сливался с теплой и темной человеческой массой, становился ее средством выражения. Его стали до такой степени отождествлять с цирком «Модерн», что, когда он возвращался в Таврический дворец или Смольный, где заседал Совет, и обрушивался на своих оппонентов или спорил с ними, ему кричали: «Здесь вам не цирк «Модерн»!» или «В цирке-то вы по-другому говорили!»202.

В начале июня в Петрограде состоялся I Всероссийский съезд Советов. Он продолжался три недели. Впервые партии и партийные вожди столкнулись друг с другом на общенациональном форуме, в единственном выборном органе, который существовал в тогдашней России. На долю умеренных социалистов приходилось около пяти шестых голосов. Ими руководили штатские интеллектуалы, но в их рядах сильно бросались в глаза военные мундиры и крестьянские рубахи. На крайнем левом фланге среди 120 членов оппозиции преобладали рабочие крупных промышленных центров. Съезд отразил разрыв между военными и крестьянскими элементами провинций и пролетарскими элементами больших городов. За несколько дней до съезда в Петрограде прошли муниципальные выборы и выявили значительные перемены. Кадеты, преобладавшие в правительстве, потерпели сокрушительный провал на своих самых «надежных» участках. Меньшевики собрали половину голосов. Рабочие окраины единодушно проголосовали за большевиков. Меньшевики явились на съезд полными надежд победителями. Большевики принесли с собой свежую уверенность в будущей победе.

Представители левой оппозиции использовали против большинства его же успех. У князя Львова и кадетов, говорили они, жалкая кучка последователей. Умеренные социалисты представляют подавляющее большинство страны. Почему же они удовольствовались ролью министерских чернорабочих при кадетах? Почему не сформировали свое правительство, раз демократия предоставила им это право и почетную обязанность? В таком духе выступал Ленин. Это же было и главной темой речи Троцкого203. Хотя Троцкий приводил несколько более резкие доводы, чем Ленин, он обращался к большинству в более дружелюбном тоне, апеллируя к общим интересам и судьбам. Он постарался открыть глаза меньшевикам и эсерам на их унизительное положение и убедить их порвать отношения с буржуазными партиями. Он сказал, что бесполезно превращать правительство в примирительную камеру общественных классов. «Примирительная камера в революционную эпоху править не может». Князь Львов и приверженцы представляют классы, привыкшие повелевать и господствовать; а социалистические министры с их чувством неполноценности слишком легко позволяют себя запугивать. Однако потом Троцкий дружески отозвался о Пешехонове, наименее известном из социалистических министров, на что большинство съезда ответило аплодисментами. Троцкий заявил, что правительство, состоящее из одних Пешехоновых, будет «серьезным шагом вперед». «Вы видите, товарищи, что я в этом вопросе исхожу не из какой-нибудь фракционной, партийной точки зрения, а из более широкого взгляда». Он согласился с социалистическими министрами в том, что рабочие классы должны соблюдать дисциплину; но их нельзя дисциплинировать с помощью капиталистических министров и ради капиталистической политики. На этом строилась вся агитация крайнего левого фланга, которая вызывала недовольство большинства.

«Так называемые левые агитаторы... — говорил он, — подготовляют