Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Выхода нет. Придется жить талантливо. Живое время так хочет, и мы, люди, – его пророки. А кто не пророки – опомнятся. А кто не опомнится, того задавит зевота.

– Зотов, слышишь меня? – спросил Громобоев.

– А как же! – ответил Зотов. И проснулся.

…Фантазия… Фантазия…

От автора

Когда я был маленьким, я думал, что на земле профессий только две – рабочие и художники. Я потом много чего узнал, но на этот счет так и не повзрослел.

Часто говорят: я из народа вышел. Ну и что хорошего, что вышел? А ты не выходи. Тут так: любишь – не любишь. И все видно, как на ромашке.

Я написал про человека, которого люблю.

Надеюсь, это заметно.

Записки странствующего энтузиаста

Роман

Моему сыну Артему посвящается трилогия о творчестве – «Самшитовый лес», «Как птица Гаруда» и эти «Записки странствующего энтузиаста»

ОТ АВТОРА

В этом романе встречаются имена Сапожникова, Громобоева, Миноги, Зотова и других – из предыдущих романов трилогии о творчестве.

Пролог

В руке войны не будет той неисчерпаемой упорности, как в руке мира.

Н. Рерих

…Пустота в его мозгу, накрытом чашей черепа, забирала тепло из клеток мозга. Электронный газ свободно метался в его пустой башке, складываясь во что попало, и был похож на что угодно.

Электронные облака складывались в то, что было угодно всему живому, что населяло Землю и ее окрестности – всю гигантскую утробу космоса, с его раем, адом и бесчисленными сгустками копошащихся галактик, часть которых схлопнулась и уже не светилась ни фига.

И вся гигантская утроба космоса, вся плацента, где зарождалась Новая Вселенная, все огромное брюхо неслышно и грозно тряслось от хохота, расставаясь со своим прошлым, но расставаясь медленно.

Часть первая

Вер спор – звук воль

Глава первая

Переломы

1

Дорогой дядя!

Я тогда был еще молодой умник и старался понять, каким из двух способов лучше забыть свои неприятности: читать книжки, где персонажам было еще хуже, чем мне, или такие, где они испытывали неслыханные радости?

И я читал все подряд, проверяя эффект на собственной шкуре.

И я заметил одну странную вещь. Либо то, что я читал, было гипноз, либо наркоз. Гипноз понуждал меня действовать, будто я чья-то вещь, а под наркозом я сам собой не владел.

Гипноз заставлял меня совать нос в чужие неприятности, а наркоз – облизываться на чужие блаженства.

И я думал – а когда же мной займутся? Когда же я? Или им на меня начхать?

А реальная жизнь пихала меня локтями и коленками, наступала на любимые мозоли, била под дых и в душу, и все время хотелось есть. Каждый день. И то, что я читал, никак не удавалось применить к моим реальным обстоятельствам.

Так на диете и жил, и на фига вообще это дело – книжки?

И только эффект от некоторых книг бывал совершенно неожиданный.

Они были не гипноз и не наркоз.

Они не заставляли чересчур влезать в чужие беды, не наматывали мне кишки на карандаш и не тренировали мою способность к страху и состраданию.

Но они и не делали меня блаженным дурачком, который побывал в раю, а вернувшись на землю, вопиет от ужаса, и теперь его соплей перешибешь. Как того императора Наполеона при Ватерлоо.

Нет. Книги, о которых я хочу сказать, – это были странные книги. Они не трактовали вопросы чести, мести, сострадания, страха, совести или там – «давайте полюбим друг друга». Но все это возникало как дополнительный эффект, как функция чего-то более важного.

Они не доказывали мне, что люди, живущие в одной местности, лучше людей, живущих в другой, или что наши не хуже ваших. Они не подмигивали мне: «Мужчина, Вы меня понимаете? Но это между нами, Ваше-Вашество, только для Вас, для своих-с. Мы же с вами интеллигентные люди-с, говорю Вам, как дворянин дворянину-с, или батрак-с батраку-с», – это все равно, и не вызывали вожделений телесных или духовных, которых нельзя удовлетворить без телесного или духовного срама.

И я перед этими книгами не держал экзамена. Так что же это были за книги?

Это были книги, авторы которых не считали меня дураком и давали мне силы выдержать жизнь.

В них не было похабной ухмылки над слабым, и они не лизали задницу у сильного.

Эти странные книги говорили мне: «Очнись, малый!» И равно спасали меня от отчаяния и эйфории.

Что же было общего у этих книг? Одна великая особенность. Они обучали меня свободе и делали сильным.

Если ты умеешь выполнять чужие предписания, то это о тебе еще почти ничего не говорит. И кто ты? Неизвестно.

Критерий личности – это ее свобода. Какой ты, если дать тебе полную свободу, таков ты и есть на самом деле.

И тут никуда не скрыться – ни от себя, ни от других, и все видно.

Но так как ты не один такой гаврик на свете, и таких гавриков, как ты, – в любом троллейбусе битком, то свободе надо учиться так же, как и равенству, даже если ты по натуре – ангел. Иначе троллейбус станет троллейбусом дьяволов.

Таких книг еще немного. Два-три классика и несколько справочников. Все они оттеснены на второй план либо визгом экспертов, либо таким же судорожным почтением, от которого скулы сводит зевотой.

О эти эксперты!

Сколько из них пишут двумя руками в разные стороны.

Хорошо живут.

Чего они не хотят, еще можно иногда понять, – чтобы над ними смеялись. Но понять, чего они хотят…

2

Дорогой дядя!

До сих пор – сначала воевали, потом – обсуждали последствия. Теперь обсуждать было бы некому. Все это знали. Но некоторые тянули понтяру. Мне надо было узнать – стоит ли хлопотать в принципе. Мало ли…

Я прикинул, сколько лет до апокалипсиса, если ничего не придумать, и главное – не предпринимать, и наугад залетел в не слишком далекое будущее, чтобы точно знать, был все же апокалипсис или нет.

Оказалось, нет. Ну и слава богу.

Но я вздохнул с облегчением только у самых ажурных ворот. Я видел такие у библиотеки Ушинского, но теперь их поставили на краю огромной долины, раскинувшейся внизу, к которой вела лента эскалатора.

Солнце стояло еще высоко, но уже вечерело. Сладостный покой охватил меня. Если вечереет, значит Земля вращается, значит она есть, и я не бесплотный путник на другой планете. И все при мне, и я не голова на паучьих ножках, и у меня не вырос третий глаз мутанта.

Я прислушался.