Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

отъездом в Италию, Скрябин пришел в московскую квартиру Пастернаков попрощаться: «Он играет, – этого не описать, – он у нас ужинает, пускается в философию, простодушничает, шутит… Приступают к прощанью… Кровавым комком в общую кучу напутствий падает и мое. Всё это говорится на ходу, и возгласы, теснясь в дверях, постепенно передвигаются к передней… Стучит дверь, дважды поворачивается ключ…»[680]

Мать-пианистка, как вспоминал Пастернак в «Охранной грамоте», присела тогда к роялю, пробегая оставленные Скрябиным свежие этюды: «И только первые шестнадцать тактов слагаются в предложенье, полное какой-то удивляющейся готовности, ничем на земле не вознаградимой, как я без шубы, с непокрытой головой (курсив мой. – А.К.) скатываюсь вниз по лестнице и бегу по ночной Мясницкой, чтобы его воротить или ещё раз увидеть»[681].

…Спустя почти полвека, другой московский юноша, четырнадцатилетний школьник (а в будущем – еще один великий русский поэт) Андрюша Вознесенский с трепетом шёл в Лаврушинский переулок – к Пастернаку:

«Шестиклассником, никому не сказавшись, я послал ему стихи и письмо. Это был первый решительный поступок, определивший мою жизнь. И вот он отозвался и приглашает к себе на два часа, в воскресенье…»[682]

Была, разумеется, зима: «Стоял декабрь. Я пришел к серому дому в Лаврушинском, понятно, за час. Подождав, поднялся лифтом на тёмную площадку восьмого этажа. До двух оставалась ещё минута. За дверью, видимо, услыхали хлопнувший лифт. Дверь отворилась. Он стоял в дверях… Ветер шевелил чёлку… Он стоял на сквозняке..»[683]

Спустя два часа, Андрей Вознесенский, приняв «московско-северянскую» эстафету от мэтра, возвращался домой зимней Москвой, «неся в охапке» драгоценные рукописи – машинописную копию первых частей «Доктора Живаго» и тетрадку («сброшюрованную багровым шелковым шнурком») новых стихотворений: «Не утерпев, раскрыв на ходу, я глотал запыхавшиеся строчки:

И холодно было младенцу в вертепе…

……………………………………..

Все ёлки на свете, все сны детворы,

Весь трепет затепленных свечек, все цепи…»[684]

Первую из этих строчек – из пастернаковской «Рождественской звезды» – настойчиво вымарывали из ранних, «советских» изданий мемуаров Вознесенского, а само название очерка, вместо аутентичного «И холодно было младенцу в вертепе…», поименовали другой строкой, впрочем, тоже из Пастернака – «Мне четырнадцать лет»…

«Почему он откликнулся мне?» – часто задавался вопросом Вознесенский. «Он был одинок в те годы, отвержен, изнемог от травли, ему хотелось искренности, чистоты отношений, хотелось вырваться из круга – и всё же не только это. Может быть, эти странные отношения с подростком, школьником, эта почти дружба что-то объясняют в нём?… Может быть, он любил во мне себя, прибежавшего школьником к Скрябину?…»[685]

Вознесенский как-то заметил: «Есть художники, отмеченные постоянными возрастными признаками. Так, в Бунине и совершенно по-иному в Набокове есть чёткость ранней осени, они будто всегда сорокалетние. Пастернак же вечный подросток… Бунин и Набоков – люди осенние. Пастернак вышел в жизнь в январский мороз – и так и остался “январским юношей”»[686].

На одну удивительную черту Пастернака очень давно обратил внимание приятель его юности, литератор Сергей Бобров: «И вдруг тут в моей жизни появился этот странный юноша, ходивший по московскому лютому морозу в одном тоненьком плаще (курсив мой. – А.К.)…»[687]

И если основоположника и классика «русского северянства», Гавриила Державина, мы обычно представляем себе по знаменитой картине итальянца Сальваторе Тончи, где поэт изображен в образе седовласого старца в роскошной собольей шубе на фоне торжественного зимнего пейзажа, то «северный» образ Бориса Пастернака кажется иным: «юноша в тоненьком плаще, выбежавший на лютый московский мороз»…

Но можно представить и другой образ, постарше. Февраль 1942 г. Эвакуация в Чистополе. За окном минус сорок… В переполненном Доме культуры, при тусклом свете двух керосиновых ламп (электричества не было), Пастернак читает свежий перевод «Ромео и Джульетты» Шекспира. На нем черный костюм (тот самый, единственный, в котором его и похоронят) – и… белые валенки.

Литература

Бобров С. О Б.Л. Пастернаке // Воспоминания о Борисе Пастернаке (ред. Е.В. Пастернак, М.И. Фейнберг). М.: Слово/Slovo, 1993. С. 59–66.

Вознесенский А.А. «И холодно было младенцу в вертепе…» // Вознесенский А.А. На виртуальном ветру. М.: Центрполиграф, 2018. С. 8–41.

Вяземский П.А. Полное собрание сочинений. Т. VII. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1882.– 520 с.

Гаспаров М.Л., Поливанов К.М. «Близнец в тучах» Бориса Пастернака: опыт комментария. М.: РГГУ, 2005.– 143 с.

Пастернак А.Л. Воспоминания. Miinchen: Wilhelm Fink Verlag, 1983.– 298 с.

Пастернак Б. Собрание сочинений: В 5 т. М.: Художественная литература, 1989–1992.

Родионов Н. Москва в жизни и творчестве Л.Н. Толстого. М.: Московский рабочий, 1948.—68 с.

Цивилизационная оппозиция «север-юг» в философско-литературном творчестве Осипа Мандельштама (к 130-летию со дня рождения)

В своем знаменитом мемуарном цикле «Шум времени» Осип Эмильевич Мандельштам (1891–1938) вспоминал, что в раннем детстве наиболее яркими и сильными впечатлениями его были… массовые похороны: «Даже смерть мне явилась впервые в совершенно неестественно пышном, парадном виде»[688].

Осипу не исполнилось еще четырех лет, когда 1 ноября 1894 г. он наблюдал грандиозную церемонию переноса тела умершего в Ливадии императора Александра III от Николаевского вокзала тогдашней столицы в Петропавловский Собор на Заячьем острове: «Меня взяли из Павловска в Петербург… На Невском, где-то против Николаевской, сняли комнату в меблированном доме, в четвертом этаже[689]. Еще накануне вечером (31 октября ст. ст. – А.К.) я взобрался на подоконник, вижу: улица черна народом, спрашиваю: “Когда же они поедут?” говорят – “Завтра”. Особенно меня поразило, что все эти людские толпы ночь напролет проводили на улице»[690]. Хмурый осенний день, пронизывающий ветер и бесконечные темные толпы – таким отпечаталось в сознании ребенка «северное» прощание со «своим царем».

Еще больше запомнилось уже шестилетнему Осипу другое «пышное» прощание – с умершим в Петербурге в середине мая 1897 г. послом итальянского короля Умберто I, маркизом Маффеи ди Больо (Maffei di Boglio): «Проходил я раз с няней своей и мамой по улице Мойки мимо шоколадного здания Итальянского посольства (набережная Мойки, 86.– А.К.). Вдруг – там двери распахнуты и всех свободно впускают, а пахнет оттуда смолой, ладаном и чем-то сладким и приятным (курсив мой. – А.К.). Черный бархат[691] глушил вход и стены, обставленные серебром и тропическими растениями, очень высоко лежал набальзамированный итальянский посланник»[692]. Этот второй эпизод – с его солнечным днем, невиданными тропическими растениями и неожиданно-острыми, пряными запахами, отложится в сознании Мандельштама как феномен «праздничной смерти» (столь, оказывается, отличной от мрачно-давящей «северной смерти» по-петербуржски) и намертво свяжется