Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Согласно семейной легенде, российские Мандельштамы – потомки испанских евреев, в конце XV столетия бежавших на север – в Голландию и Германию – от преследований королей Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Еще севернее, в российской Прибалтике, Мандельштамы появились в середине XVIII в., когда некий ювелир-часовщик был приглашен в Курляндию герцогом Эрнстом Бироном, всесильным фаворитом императрицы Анны Иоанновны, и осел в литовском городке Zagare.

Родители поэта Осипа Мандельштама (1891–1938), выходцы из Zagare, предприниматель и купец Эмилий Мандельштам и музыкантша Флора Вербловская, поженились в Ковно, а в 1897 г., уже вместе с малолетними детьми, переехали в имперскую столицу, Санкт-Петербург. Небогатая, но в целом обеспеченная еврейская семья, по-видимому, освоилась на русско-европейском Севере. Каникулы проводили у многочисленных родственников в разных местах Прибалтики и на популярных курортах близкой к Петербургу озерной Финляндии, входившей тогда в состав Российской Империи.

Характерно, что именно тихую сельскую Финляндию, а не каменные кварталы Петербурга, Осип (Иосиф) Мандельштам в юности называл по-настоящему «родным» для себе местом. 20 апреля 1908 г., обучаясь в Париже, 17-летний Мандельштам писал матери о замеченной им за собой «маленькой аномалии»: «“Тоску по родине” я испытываю не о России, а о Финляндии»[693]. И приложил к письму матери свои новые «финские» стихи.

Это раннее, наивно-восторженное стихотворение «О, красавица Сайма», посвященное знаменитому финскому озеру, многое говорит о самоидентификации молодого Мандельштама. Явно стилизуясь под древний финский эпос «Калевала», юный поэт сравнивает свою лодку, качающуюся на волнах озера, – с материнской колыбелью!

О, красавица Сайма, ты лодку мою колыхала,

Колыхала мой челн, челн подвижный, игривый и острый,

В водном плеске душа колыбельную негу слыхала,

И поодаль стояли пустынные скалы, как сестры.

………………………………………………….

Я причалил и вышел на берег седой и кудрявый;

Я не знаю, как долго, не знаю, кому я молился…[694]

«Северянское» умонастроение звучит и в чуть более позднем стихотворении Мандельштама, написанном в том же 1908 г., но уже после возвращении из Парижа, в Санкт-Петербурге:

Я от жизни смертельно устал,

Ничего от нее не приемлю,

Но люблю мою бедную землю,

Оттого, что иной не видал.

Я качался в далеком саду

На простой деревянной качели,

И высокие темные ели

Вспоминаю в туманном бреду[695].

Удивительно то, что признание в любви к родной земле, «оттого что иной не видал», написаны юношей, только что вернувшимся из Франции! В этом стихотворении Мандельштама есть явная реминисценция известной строчки из Федора Сологуба «Я люблю мою тёмную землю»[696], но решающее воздействие на юношу-Мандельштама оказали в те годы другие литераторы.

Дело в том, что молодой Осип Мандельштам испытал в юности большое влияние поэзии «русского северянства» (идущую от Гавриила Державина и князя Петра Вяземского), и, в первую очередь, – молодого главы этого направления рубежа XIX–XX вв., родоначальника раннего русского символизма Ивана Коневского (настоящее имя – И.И. Ореус), поэта шведского происхождения, трагически погибшего в Зегевольде (современной Сигулде) летом 1901 г.[697]

Имя Ореуса-Коневского, его волшебный поэтический слог, обстоятельства гибели, наконец, его романтическая могила на крутом берегу латышской речки Аа (Гауя) – стали поистине культовыми феноменами русского Серебряного века. По мнению литературоведов, прямыми литературными наследниками Коневского (взявшего свой литературный псевдоним по названию уединенного северного Коневецкого монастыря на Ладожском озере), помимо Мандельштама, стали такие корифеи русской поэзии, как Александр Блок, Валерий Брюсов, молодой Борис Пастернак[698]. (К слову сказать, автор настоящей статьи считает, что поздний Пастернак передал «северянскую эстафету» лучшему из своих учеников – поэту Андрею Вознесенскому, который посвятил Сигулде и погибшему там шестьдесят лет назад юному поэту Коневскому свое знаменитое стихотворение 1961 г. «Осень в Сигулде»[699]).

«Он сыграл у нас ту же роль, что Рембо в конце 60-х годов во Франции», – написал об Ореусе-Коневском известный литературовед-эмигрант Е.В. Аничков[700]. Ему вторит современный знаток творчества Коневского Е.И. Нечепорук: «Поэтическую культуру русского символизма невозможно постичь без И. Коневского, как французскую – без Ш. Бодлера [Ch. Baudelaire], английскую – УБ. Йитса [W.B. Yeats], немецкую – С. Георге [S. George], австрийскую – Г. фон Гофмансталя [Н. von Hofmannsthal]»[701].

Юный Осип Мандельштам познакомился с поэзией Ивана Коневского через своего преподавателя литературы в петербургском Тенишевском училище – известного теоретика «русского северянства» и тоже поэта Вольдемара Гиппиуса. Позднее, в своей мемуарной книге «Шум времени», Мандельштам написал об огромном влиянии на него Гиппиуса, как настоящего «формовщика душ» поэтической молодежи: «Власть оценок В.В. (Гиппиуса. – А.К.) длится надо мной и посейчас. Большое, с ним совершенное, путешествие по патриархату русской литературы… до Коневца раннего символизма (курсив мой. – А.К.) так и осталось единственным»[702].

Известно, что летом 1906 г. 15-летний Осип Мандельштам, упросивший родителей поехать на лето именно в Зегевольд, где в июле 1901 г. утонул Иван Ореус-Коневской, много времени проводил на могиле своего поэтического кумира. Образ «тенистого» кладбища» в Зегевольде, на окраине которого был похоронен Коневской, появляется в стихотворении Мандельштама «Среди лесов унылых и заброшенных…» (1906), открывающем первый том всех его Собраний сочинений[703].

Прямую связь этого стихотворения с образом погибшего в Зегевольде летом 1901 г. Ивана Коневского подтверждают и слова из мемуарной книги Мандельштама «Шум времени»: «В тот год, в Зегевольде, на курляндской реке Аа стояла ясная осень с паутинкой на ячменных полях… Жители хранят смутную память о недавно утонувшем в речке Коневском. То был юноша, достигший преждевременной зрелости и потому не читаемый русской молодежью; он шумел трудными стихами, как лес шумит под корень. И вот, в Зегевольде… я по духу был ближе к Коневскому, чем если бы я поэтизировал на манер Жуковского и романтиков»[704].

Очевидны и более поздние «переклички» поэтических размышлений Мандельштама с более ранними стихотворными интуициями Коневского. Вот, например, строки Коневского из стихотворения «Соборная дума» (март 1899 г.):

И как нам отбиться от волка лихого…,

Скажи, о бездольный мой брат![705]

А вот хорошо известная вариация на эту же тему в широко известном «северном» стихотворении Мандельштама 1931 г.:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

………………………………………………….

Уведи меня в ночь, где течет Енисей,

Где сосна до звезды достает,

Потому что