Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

не параллельно с греческими, а раньше их, потому что ни на одну минуту он не забывает себя, говорящего на варварском родном наречии»[723].

Безусловно положительным явлением в русской поэзии, способствующей преодолению «южной архаики», Мандельштам считал переход от устаревшего «символизма» к новейшим формам, например, «футуризму». Русский символизм, согласно Мандельштаму, оказался ненадежным инструментом для поступательного преодоления «византийщины», ибо был на деле лишь «сильнейшим сквозняком с Запада»[724]. Заменить старо-южную доминанту – «византийщину» на банальное «западничество», согласно Мандельштаму, не получилось. Вышла, скорее, пародия: «Воистину русские символисты были столпниками стиля; на всех вместе не больше пятисот слов – словарь полинезийца»[725].

В отличие от символизма, футуризм, по Мандельштаму, нес в себе «все черты национального поэтического возрождения», обеспечив перспективу обогащения «национальной сокровищницы языка и глубокой, своей поэтической традиции»[726]. Эта самобытность сближала русский футуризм с европейским романтизмом – в отличие от «чужестранного русского символизма, бывшего “культуртрегером”, переносителем поэтической культуры с одной почвы на другую..»[727].

Результат усилий, предпринятых футуристами не заставил себя ждать – для Мандельштама он сродни европейской Реформации, увлекшей освободившуюся, обмирщенную Европу на Север, подальше от папского Рима. «Когда я читаю “Сестру мою жизнь” Пастернака, – пишет Мандельштам, – я испытываю ту самую чистую радость освобожденной от внешних влияний мирской речи, черной поденной речи Лютера. Так радовались немцы в своих черепичных домах, впервые открывая свеженькие, типографской краской пахнущие свои готические Библии»[728].

Историософская концепция Осипа Мандельштама: «поступательного движения русской культуры на север» перекликается с получившими известность тоже в 1920-е годы (в основном в среде русской постреволюционной эмиграции) идеями русского культуролога-европеиста Георгия Федотова (впрочем, гораздо более уважительно относившегося к античным традициям). В своей знаменитой статье «Трагедия интеллигенции», опубликованной в 1926 г. в парижском журнале «Версты» под псевдонимом «Е. Богданов», Федотов писал: «Москва для нас имя, покрывшее всю Северную Русь. В нее как в озеро, во внутреннее море (вроде Каспия) вливались все ручьи, пробившиеся в северных мшистых лесах»[729].

Однако основную роль в «северном» спасении и концентрации русской культуры Федотов отводит не Москве и не Санкт-Петербургу, а Великому Новгороду: «Главное творческое дело было совершено Новгородом. Здесь, на Севере, Русь перестает быть робкой ученицей Византии и, не прерывая религиозно-культурной связи с ней, творит свое – уже не греческое, а славянское или, вернее, именно русское – дело. Только здесь Русь откликнулась христианству своим особым голосом..»[730]

…В своих знаменитых воспоминаниях об Осипе Мандельштаме его вдова, Надежда Мандельштам, в главке с характерным названием «Вечный жид» пишет, что во второй половине жизни, всё более насыщавшейся мотивами трагизма, Мандельштам, настрадавшись от большевистского режима, полностью отказался от апологии любых форм «русского северянства» и, по-видимому, вспомнив о своих «испанских корнях», всё чаще мечтал о «теплом Юге».

По мнению Надежды Мандельштам, в середине 1930-х гг. Осип Эмильевич особенно остро ощутил свое родство с южно-европейскими евреями, бежавшими в поиске лучшей жизни на Север. Тогда, будучи в ссылке в Воронеже (1934–1937), он перечитывал в переводе Валентина Парнаха стихи старых испанских и португальских поэтов – жертв католической инквизиции[731]. «Мандельштам убеждал меня, – пишет Надежда Яковлевна, – что тяга на юг у него в крови. Он чувствовал себя пришельцем с юга, волею случая закинутым в холод и мрак северных широт…»[732]

Литература

Аничков Е. Новая русская поэзия. Берлин: Изд-во И.П. Ладыжникова, 1923.

Кара-Мурза А.А. Россия как «Север»: проблемы цивилизационной идентичности в философии Бориса Пастернака (к 130-летию со дня рождения) // Философский журнал, 2020, т. 13, № 2. С. 5–18

Кара-Мурза А.А. Поэт-философ Иван Ореус-Коневской – культовая фигура «русского северянства» Серебряного века // Человек, 2020, т. 31, № 3. С. 155–172.

Коневской (Ореус) И.И. Мечты и думы. Стихотворения и проза. Томск, 2000.

Мандельштам Н.Я. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. Екатеринбург: Изд-во Гонзо, 2014.

Мандельштам О. Буря и натиск // Русское искусство, 1923, кн. 1 (февраль). С. 75–82.

Мандельштам О. Vulgata (Заметки о поэзии) // Русское искусство, 1923, кн. 2–3 (февраль). С. 68–70.

Мандельштам О.Э. Стихи и проза 1906–1921 // Мандельштам О.Э. Полное собрание сочинений и писем: В 4 т. М.: Арт-Бизнес Центр, 1999. Т. 1.

Мандельштам О.Э. Письма // Полное собрание сочинений и писем: В 4 т. М.: Арт-Бизнес Центр, 1999. Т. 4.

Мандельштам О. Шум времени. М. – Augsburg: Werden-Verlag, 2002.

Мандельштам О.Э. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. М.: Прогресс-Плеяда, 2009–2011. Т. 1–3.

НечепорукЕ. «О слово вещее, слово – сила…». О творчестве Ивана Коневского // Коневской (Ореус) И.И. Мечты и думы. Стихотворения и проза. Томск, 2000. С. 3–26.

Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции (ред. В. Парнах). М. – Л.: Academia, 1934.– 192 с.

Сологуб Ф. Собрание стихотворений в 8 тт. СПб.: Навьи Чары, 2002. Т. 1.

Федотов Г.П. (нсевд. «Е. Богданов»). Трагедия интеллигенции // Версты, 1927, № 2. С. 145–184.

Kara-Murza A. A. Boris Pasternak, “Winter Man”: On the Cultural Self-Identification of Russian Geniuses II Russian Studies in Philosophy, 2020, vol. 58, № 4. PP. 299–306.

Проблема «Россия и Европа» в эмигрантских трудах Владимира Васильевича Вейдле (1895–1979)

Творческое наследие Владимира Васильевича Вейдле (1895–1979) – социального мыслителя, историка культуры, поэта, «последнего из могикан» русского Серебряного века, все более привлекает внимание профессиональных философов[733]. В марте 2015 г. в Институте философии РАН состоялась Международная научная конференция «Россия и Европа: возвращение или разрыв?», посвященная 120-летию со дня рождения В.В. Вейдле[734].

Всю свою долгую жизнь Владимир Вейдле, воспитанный в обрусевшей немецкой семье, считал себя «русским европейцем», будучи убежден, что культурная Россия – это неотъемлемая часть европейской христианской цивилизации. Однако, полагал он, высокая культура везде и всегда испытывает давление со стороны «нового варварства», и в этом смысле европеизм в России особо уязвим, ибо культурный слой здесь, как нигде в просвещенной Европе, узок. Вейдле любил метафорически уподоблять Россию «огромной ватрушке», которую «скаредная хозяйка едва прикрыла тонким слоем творога»[735]. Вот почему за культуру, и в этом смысле – за Европу в России приходится постоянно и настойчиво бороться, подчас – против самой наличной Европы, где тоже могут нарастать, а иногда и брать верх контркультурные тенденции.

Историки философии и культуры относят взгляды В.В. Вейдле к «новому западничеству». «Это западничество – не белинско-герценовское, а христианское, но включающее и античное наследие – общее для всей Европы», – написал в некрологе на смерть Вейдле в 1979 г. его друг, известный историк русской культуры Ю.П. Иваск[736].

Петр Великий и Европа

Фигура Петра