Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

И меня только равный убьет[706].

А вот еще одна «тема» – о «крови», как «строительнице жизни», заданная Иваном Коневским в стихотворении «Наброски оды» (январь 1900 г.):

По сердцу, по среде томится

И вместе вне и вдаль стремится

Строительница жизни кровь,

Ей в срок урочный возвращаться,

Чтоб вновь извне обогащаться,

Чтоб ткать живые ткани вновь[707].

И реакция уже зрелого Мандельштама на эту тему, когда-то предложенную его поэтическим учителем Коневским, в знаменитом стихотворении «Век» (1922):

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей…[708]

В литературе о Мандельштаме многократно обсуждался вопрос о его «религиозности», в частности, – о мотивах и обстоятельствах принятия им христианского крещения. Однако, при всей дискуссионности этой темы, центральный факт неоспорим, и он однозначно свидетельствует в пользу «северянской» самоидентификации молодого Мандельштама. 14 (26) мая 1911 г. Осип Мандельштам, вопреки очевидному сопротивлению отца, был крещен в финляндском Выборге, в епископско-методистской общине, пастором Нильсом Розеном из Гельсингфорса (Хельсинки).

Мотивы «Севера» обильно присутствуют в поэзии Мандельштама 1910-х гг. В 1914 г. он пишет свое знаменитое «шотландское» стихотворение «Я не слыхал рассказов Оссиана», включившись в литературное обсуждение одного из излюбленных сюжетов «русского северянства» – талантливой стилизации под древний шотландский эпос Джеймса Макферсона, писателя середины XVIII в. Однако, в отличие от одного из зачинателей и классиков «русского северянства», князя Петра Вяземского (как известно, полуирландца по происхождению), Мандельштам – потомок еврейских беженцев с испанского юга, подчеркивает не кровное, а культурное родство с классической «северной» поэзией:

Я не слыхал рассказов Оссиана,

Не пробовал старинного вина;

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?…

………………………………………………….

И не одно сокровище, быть может,

Минуя внуков, к правнукам уйдет,

И снова скальд чужую песню сложит

И как свою ее произнесет[709].

Мандельштам возвращается к теме «наследования чужой культуры» и в стихотворении «Когда на площадях и в тишине келейной» (декабрь 1917 г.), посвященное другу-поэтессе Анне Ахматовой. В этом мандельштамовском тексте «зима» и вообще «Север», снова, как и в юношеском «финском» («колыбельном» и посвященном матери) стихотворении 1908 г., служат идеальным местом укрытия и сбережения человеческой культуры в «сходящем с ума» хаотизирующемся мире:

Когда на площадях и в тишине келейной

Мы сходим медленно сума,

Холодного и чистого рейнвейна

Предложит нам жестокая зима.

В серебряном ведре нам предлагает стужа

Валгаллы (волшебной страны из северного эпоса – А.К.) белое вино,

И светлый образ северного мужа

Напоминает нам оно[710].

Однако, конец 1917-го года – это для России и мира уже совершенно иная эпоха, и нотки небывалой ранее тревоги звучат в тексте Мандельштама:

Но северные скальды грубы,

Не знают радостей игры,

И северным дружинам любы

Янтарь, пожары и пиры[711].

В начале 1920-х годов О.Э. Мандельштам сделал серьезную попытку стать теоретиком «русского северянства» в области литературоведения и истории культуры. Зимой 1923 г. он выступил на страницах только что созданного журнала «Русское искусство», декларировавшего окончание эксцессов революции и гражданской войны и объединившего (как оказалось, очень ненадолго) лучших деятелей русской культуры, лояльных Советской власти.

В программной по сути статье «Буря и натиск» в первом номере журнала Мандельштам писал: «Отныне русская поэзия первой четверти двадцатого века во всей своей совокупности уже не воспринимается читателями как “модернизм” с присущей этому понятию двусмысленностью и полупрезрительностью, а просто как русская поэзия»[712]. «Произошло то, – делает вывод Мандельштам, – что можно назвать сращением позвоночника (курсив мой. – А. К.) двух поэтических систем, двух поэтических эпох»[713]. (Добавим, что статья «Буря и натиск» готовилась, судя по всему, в конце 1922 г. и в ней, как видим, также как и в стихотворении «Век», помеченного тем же годом, снова присутствует дорогая для Мандельштама «тема Коневского» – о «крови-строительнице», которая «склеивает позвонки» разных эпох).

Правда, уже в следующем номере журнала (оказавшимся и последним) Мандельштам, в своих «Заметках о поэзии», забыл о продекларированном «примиренчестве» и уже писал о том, что «главная линия противостояния» внутри русской литературы сохраняется. По его мнению, в русской культуре по-прежнему имеет место «война Севера и Юга» – собственно русской и византийской традиций, «борьба мирской бесписьменной речи, домашнего корнесловья, языка мирян, с письменной речью монахов, с церковнославянской, враждебной, византийской грамотой»[714].

Согласно Мандельштаму, именно византийские монахи, эти «первые интеллигенты», навязали русскому языку «чужой дух и чужое обличье», ибо «чернецы, т. е. интеллигенты, и миряне всегда говорили в России на разных языках»[715]. Поэтому, делает вывод Мандельштам, «всё, что работает в русской поэзии на пользу чужой монашеской словесности, всякая интеллигентская словесность, т. е. “Византия”,– реакционна»[716]. И наоборот: «Всё, что клонится к обмирщению поэтической речи, т. е. к изгнанию из нее монашеской интеллигенции, Византии, – несет языку добро, т. е. долговечность, и помогает ему, как праведнику, совершить подвиг самостоятельного существования в семье других наречий»[717].

Первой попыткой вырваться из «византийщины» на «Север» была предпринята святыми Кириллом и Мефодием, хотя их «славянщина» для своего времени была примерно тем же, чем стал «язык газеты» для «нашего времени»[718]. Что касается современной русской литературы, то исключительно позитивным примером «обмирщения языка» и его «секуляризации» является поэтическое творчество Бориса Пастернака[719].

А кто же является примером негативным? В России, уверен Мандельштам, всё еще бытует иллюзия, «что в русской речи спит латынь…, что спит в ней Эллада»: «С тем же правом можно расколдовать в музыке русской речи негритянские барабаны и односложные словоизъявления кафров. В русской речи спит она сама и только она сама»[720].

Совершенно очевидно, что главной мишенью в своей критике «южной архаики» Мандельштам выбрал «византийско-эллинскую» поэзию Вячеслава Иванова. По мнению Мандельштама, в поисках культурных истоков русской поэзии, безусловно талантливый поэт Иванов, «благодаря отсутствию чувства меры, свойственному всем символистам, невероятно перегрузил свою поэзию византийско-эллинскими образами и мифами, чем значительно ее обесценил»[721].

Согласно Мандельштаму, Вячеслав Иванов, конечно, «более народен и в будущем более доступен, чем все другие русские символисты»[722]. Однако «значительная доля обаяния его торжественности относится к нашему филологическому невежеству»: «Эллинистические стихи Вячеслава Иванова написаны не после и