Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

Россия как «север»: проблемы цивилизационной идентичности в философии Бориса Пастернака (к 130-летию со дня рождения)

«И холодно было младенцу в вертепе…»

(Борис Пастернак, «Рождественская звезда»)

«Пастернак вышел в жизнь в январский мороз – и так и остался “январским юношей”»

(Андрей Вознесенский)

Предисловие

В философско-исторических исследованиях последних двух столетий Россию принято трактовать как особое пространство между Западом и Востоком. Вариации в осмыслении этого феномена весьма многообразны и порождают, в свою очередь, всё новые волны дискуссий: «цивилизационный мост между Западом и Востоком» (апологетическая версия); «дурной синтез Запада и Востока» (критическая версия); «Запад на Востоке, самая восточная часть Запада»; «Восток на Западе, самая западная часть Востока» и т. д.

Между тем в последние годы в русской историософии появились работы, актуализирующие очень влиятельную, а временами и доминировавшую во второй половине XVIII – первой трети XIX вв. (т. е. в периоды правления Екатерины II, Павла I и Александра I), принципиально иную концепцию российской идентичности – «Россия как Север». Зародившись как полуофициальная доктрина в сочинениях самой императрицы Екатерины Великой и ее ближайшего сподвижника, канцлера, графа Никиты Панина, концепция «русского северянства» получила блистательные литературные воплощения в «Истории государства Российского» историка Николая Карамзина, в героических одах поэта Гавриила Державина, а затем в поэтическом творчестве молодой литературной плеяды – князя Петра Вяземского, Антона Дельвига, Александра Пушкина.

«Русское северянство» оставалось частью отечественного официоза и в годы Отечественной войны 1812 г., и зарубежных походов русской армии 1812–1814 гг. В тогдашней российской пропаганде вторгшийся в Россию Наполеон Бонапарт (как известно, корсиканец по происхождению) интерпретировался как южный диктатор-варвар, узурпировавший власть на «Западе» (сначала во Франции – и далее во всей Европе), а затем вероломно напавший на «Север» – Россию. Победа русского императора Александра I над корсиканцем Бонапартом трактовалась как победа «цивилизованного Севера» (освободившего заодно и ослабевший в результате разрушительных внутренних революций «Запад») над «варварским Югом»…

Однако во времена императора Николая I, с изменением геополитических и идеологических приоритетов, идеи «русского северянства» постепенно сошли с авансцены, уступив место новой парадигме «Россия между Западом и Востоком» с ее противостоянием отечественных «западников» и русских «самобытников» (славянофилов).

Между тем отголоски «русского северянства» были слышны, иногда весьма отчетливо, в русской литературе и второй половины XIX, и первой половины XX вв. К примеру, у Ивана Тургенева (которого за могучий рост и великий талант на Западе называли «северным гигантом»), в поэзии «Серебряного века» (например, у Игоря Северянина или Александра Блока), в литературе русской пореволюционной эмиграции (у Михаила Осоргина, Бориса Зайцева и др.).

Борис Пастернак: генезис «северного» мироощущения

Борис Леонидович Пастернак (1890–1960), выпускник философского отделения Московского университета, проучившийся летний семестр 1912 г. в неокантианском Марбурге у Германа Когена, Пауля Наторпа, Эрнста Кассирера, Николая Гартмана, всю жизнь считал себя «зимним человеком» или иначе – «русским северянином». И это несмотря на то, что его родители – художник Леонид Осипович Пастернак и пианистка Розалия Исидоровна Кауфман, евреи из Одессы, лишь незадолго до его рождения переехали в Москву. Более того, сам этот факт является свидетельством того, как русско-еврейские интеллигенты старались обрести, преодолевая огромные трудности, свою новую «обетованную землю» – на московско-петербургском «Севере»…

В 1913 г., в своем первом поэтическом сборнике «Близнец в тучах», Пастернак прямо противопоставил свою холодную и строгую «северную» идентичность слишком ясному (в смысле – беспроблемному) «южному» умосознанию:

Под ясным небом не ищите

Меня в толпе приветных муз.

Я севером глухих наитий

Самозабвенно обоймусь…[638]

В 1928 г., существенно переработав это свое раннее стихотворение (по первой строке – «Встав из грохочущего ромба…»), Пастернак несколько иначе высказал своё литературно-философское кредо:

Под ясным небом не ищите

Меня в толпе сухих коллег.

Я смок до нитки от наитий,

И север с детства мой ночлег[639].

И далее, в отличие от варианта 1913 г., Пастернак посчитал важным расшифровать принципиальное для себя понятие «север»:

Он весь во мгле и весь – подобье[640]

Стихами отягченных губ,

С порога смотрит исподлобья,

Как ночь, на объясненья скуп[641].

Согласно авторитетному мнению академика-литературоведам. Л. Гаспарова и его соавтора, пастернаковеда К.М. Поливанова, логика авторской переработки стихотворения «Встав из грохочущего ромба…» такова: если в сборнике «Близнец в тучах» (1913) лирический герой – это «поэт, причастившийся вдохновению севера»[642], то герой сборника «Начальная пора» (1928) – это уже «олицетворенный Север, говорящий словами поэта»[643]. Гаспаров и Поливанов абсолютно правы: для Пастернака именно «приобщение к природе, северной, ненастной, рождает творчество»[644].

Изучая вопрос о культурной самоидентификации Б.Л. Пастернака невозможно, конечно, обойти вниманием и цикл его стихотворений 1919 г., имеющий принципиально «философский» заголовок – «Занятье философией». Именно там можно найти, к примеру, пастернаковское «определение поэзии» (в одноименном стихотворении) – предельно «северянское»:

Это – щелканье сдавленных льдинок,

Это ночь, леденящая лист… [645]

И столь же «нордически», с ледяными нотками, звучит пастернаковское «определение творчества» (из одноименного стихотворения 1919 г.):

…В саду, где из погреба, со льду,

Звезды благоуханно разахались…[646]

Как и когда зародилось в Пастернаке это мироощущение? Младший брат Бориса Леонидовича, Александр Пастернак (1893–1982), известный архитектор, написал воспоминания, которые, между прочим, доказывают, что и сам он, как его брат, также был абсолютным «северянином». Литературноисследовательский посыл мемуариста последователен и крайне любопытен: «Если историки культуры, историки этнографии и этнологии находят – и справедливо! – в масках, в обрядах, в пещерных и наскальных рисунках прямое отражение охотничьей, военной, ритуальной или семейной жизни аборигенов, стоящих на примитивном уровне развития, – то почему не допустить того же и в играх детей (курсив мой. – А.К.), то есть подобного “отражения” окружающей их среды? Вероятно, и наши (т. е. с братом Борисом – А.К.) тогдашние игры, в таком понимании, что-то несомненно “отражали”»[647].

В этой связи, Александр Пастернак вспоминает о своих с Борисом детских играх: «Из неимоверного количества их мне хорошо запомнилась одна… Игра называлась “К Северному полюсу”»[648]. Суть игры состояла в следующем: «Четверо отважных – Нансен, Пири, Андрэ и Скотт – с трудом преодолевали препятствия. Четыре небольших оловянных фигурки: “Фрам” (корабль Нансена – А.К.), два воздушных шара с гондолами в цветах национальных флагов Пири и Андрэ, а вот четвертую я