Читать книгу - "Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941-1945 - Ирина Валентиновна Роскина"

Гернет, и я перебралась на ее место к Наде Рыковой и ее сестре Кате Саяновой[536]. Надя Рыкова сейчас уже в Москве, так что мы с Катей вдвоем. Она целый день на службе, так что я целый день одна. Это такое блаженство, что я и передать не могу! Я хожу сияющая и все смеются. Жизнь моя в комнате № 53 была совершенно невыносима, тем более что последние два месяца я с Надей вообще не разговаривала. Причина – о, где ты перо Лопе де Вега! Или на худой конец Шекспира! Короче говоря, причина – ревность. Дикая страсть и дикая ревность увядающей женщины, к тому же бесящейся с жиру. Но все это, конечно, для личных рассказов. Одним словом я сейчас совершенно блаженствую у себя на 7-м этаже, а она на 3-м кусает себе локти от злости и втихомолку рыдает – ведь смысл ее жизни уехал вместе со мной. Но серьезно, она очень страшная женщина, абсолютно аморальная, опустошенная, жестокая и в одном отношении – маниачка. Рядом с ней Люба – мечта любви. Но о ней в другой раз. Я много работаю: на радио, с Тыняновым[537], о чем я вам уже писала, а вчера нанялась на новую работу. Тынянова на днях перевозят в Москву, в Кремлевскую больницу, и моя очень интересная с ним работа естественно обрывается. Во всяком случае, с гордостью могу сказать, что если бы не я – III часть Пушкина он не смог бы сделать. Я ходила к нему в госпиталь четыре месяца через день, он писал, а я монтировала, дописывала, связывала отдельные части. Получилось очень хорошо, а мне эта работа очень много дала. Мне очень жаль, что он уезжает, но, конечно, для него это лучше – хотя я смотрю на его болезнь мрачно – это же рассеянный склероз и уже раз отнявшиеся ноги навряд ли будут опять действовать. Конечно, моя обычная «практичность» и тут не изменила мне: за четыре месяца работы с Тыняновым я ни одной копейки не получила, хотя должна была получать по 400 р. в месяц. Московский Литфонд, который должен был платить, отказался. Каверин[538] обещает похлопотать, но я боюсь, что это пропащее дело. Вообще живу я все время неплохо, но как и откуда – не знаю! Кое-что продавала, кое-что зарабатывала. А в феврале было у меня очередное приключение: Нади не было, Люба спала, а я на минуту вышла в уборную напротив нашей комнаты, не заперев дверь – и за это время у меня украли портфель со всеми документами и карточками, и 1300 р. денег, из которых 200 мои, а 1100 чужие, которые я должна была отнести одной знакомой, и еще вязаная кофточка. Это было 8 февраля в 11 ч.30 мин. дня! Я была просто в отчаянии. На другой день (меня не было дома) какой-то дядюшка принес мой портфель со всеми документам до последней бумажки, пропусками в столовую, в закрытый распределитель, и даже с одной лишней, не моей промтоварной карточкой, но, конечно, без денег и без карточек. Но я была так счастлива, что не могу передать – шутка ли сказать, документы! Карточки мне сразу же полностью восстановили (что значит связи в высшем свете!), так что потеряла я только деньги, вязанку и много нервов. Но и с деньгами все в конце концов уладилось – выплатила всё полностью и даже довольно легко. А сразу вслед за этим я оказалась сразу богатой невестой! Лев Абрамович Кац – изумительный человек – прислал вместе с вещами Марины[539] и теткино котиковое пальто, которое она при смерти отдала ему, чтобы оно точно не попало ко мне, которую она прокляла! Но Лев Абрамович рассудил иначе: он прислал мне чудесное письмо, в котором довольно точно характеризует ее и уговаривает меня не обращать внимания на ее «чудачества», взять пальто и распорядиться им по своему усмотрению. Я не могу сказать, что все это доставило мне много радости, но пальто я продала за 15.000 р. (это дешево очень, но сейчас такую вещь продать очень трудно!) и поделилась деньгами с Л<ьвом> А<брамовичем>, послала ему 1000 р., дала Марине 1000 р. и пошлю ему еще 2–3 тысячи. Я думаю, что поступила правильно. Дело в том, что не очень красиво вела себя в этом деле Марина, но это – лично. А Л<ев> А<брамович> – такой героический человек, ведь подумать, все время в Ленинграде, в больнице, пишет оттуда бодрые письма. Он бы вполне мог съесть там это пальто, и никто бы ничего не сказал. Я думаю, вы думаете так же? Напишите, хотя сейчас уже ничего изменить нельзя. Очень хочется мне и вас побаловать чем-нибудь, но здесь сейчас ровно ничего нет, а на рынке астрономические цены. Я только вот теперь, в связи с деньгами, позволяю себе покупать мед и редьку. Сейчас начну получать раз в месяц какой-то паек, который до сих пор получали другие, «ведущие» писатели, говорят не плохой[540]. И новая служба должна меня подкормить, а то я уж очень отощала. Здесь образовался недавно Ансамбль песни и пляски ремесленных училищ и школ ФЗО. Вот я буду заведовать литературной частью ансамбля и вести литературные занятия с ребятами. За это я буду иметь 800 р. в месяц, хлеб и питание в дни занятий (3 раза в неделю) и шевиотовый костюм!!! И работа живая, интересная – жаль только, что ходить довольно далеко – километра 3–4 – но летом это нестрашно. Да и трамвай изредка ходит, говорят злые языки. Завтра пойду туда в первый раз. Вообще надо сказать, что рвут меня здесь на части – положение у меня хорошее, только денег платят мало. Немножко я начинаю приодеваться. Из американских вещей я получила очень забавное «одеяло» – покрывало, связанное из разноцветных вязаных шерстяных квадратов. 96 квадратов и все разного цвета! Из этого одеяла выйдет, наверное, 3–4 кофточки, весьма пестрые. Но пока пороть не хочу, так как это очень яркое красочное пятно в комнате, а во-вторых, вязаную кофточку я тоже получила, и еще две пары чулок и теплое трико. В общем зимой не очень мерзла. А как вы все, мои дорогие? Получили ли американские вещи? Здесь давали всем эвакуированным и гораздо больше, чем я получила, но это обычная история. Я всё пишу о себе. Жду подробного письма. Напишите, что вам нужно – что смогу, достану. Теперь и Дмитрий Харитонович ничего не может достать,