Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

сестер, детей и родителей, но и бабушек, дедушек и внуков. Таким образом, окончательный вариант Кодекса учел многие замечания делегатов по поводу твердых брачных норм, особых потребностей женщин и ограничений на алименты, хотя в значительной степени игнорировал возражения крестьян против развода, алиментов и содержания детей.

Ратифицированный Кодекс выявил контраст между либертарианским видением социальных отношений и материальной реальностью жизни, включив в свои положения как видение, так и реальность. Например, положения о разводе и фактическом браке воплотили в себе непростой баланс между социальной свободой и ее тяжелыми последствиями. С одной стороны, социалистическо-либертарианская традиция настаивала на устранении всех препятствий для развода, с другой – материальная реальность требовала, чтобы закон исправил положение брошенных женщин и детей. Даже прогрессивные юристы, активные сторонники социалистическо-либертарианской традиции, выражали этот конфликт в своих собственных разнящихся и колеблющихся взглядах на фактический брак. Независимо от того, видели ли они в нем признак революционного будущего или социального распада, их аргументы в пользу признания фактического брака содержали обе точки зрения, хотя они не чувствовали в этом противоречия.

Советские наследники либертарианского мировоззрения столкнулись с неспособностью государства взять на себя основную роль в социальном обеспечении. Пока государство не будет готово предоставить женщинам противозачаточные средства, детские дома и работу, любые попытки освободить их от зависимости от традиционной семьи были обречены на провал. Равенства перед законом было недостаточно. По иронии судьбы, законодательные усилия по разрушению принудительных уз «буржуазного брака» только усугубляли трудности женщин и ставили их в еще более уязвимое положение. Группа, выражавшая интересы женщин, убедительно доказывала, что свобода развода для женщины, не имеющей никаких средств к существованию, выгодна только мужчинам. Получался трагический парадокс: расширение сексуальной и социальной свободы не только благоприятствовало мужчине, но и делало бремя женщины более тяжелым.

Александра Коллонтай была единственной из ведущих деятелей, кто активно продвигал идею о том, что государство должно сразу взять на себя бремя заботы о детях. Она предложила создать общий фонд за счет налога в 2 рубля с человека, который должен был использоваться для создания яслей, детских домов и поддержки матерей-одиночек. Коллонтай утверждала, что алименты защищают только тех женщин, чьи мужья достаточно богаты, чтобы их содержать. «Как обеспечит жену алиментами крестьянин, шесть месяцев в году перебивающийся с хлеба на квас? – спрашивала она. – Или рабочий, заработка которого едва-едва хватает на него самого?» Проявляя свойственную ей личную политику, Коллонтай резко выступила против мужчин в своей аудитории: «Вряд ли найдется кто-либо из вас, кто, дожив до 30 лет, не имел бы до этого возраста хотя бы трех фактических жен. Кого же поддержать, товарищи Бранденбургский и Крыленко?» Коллонтай считала, что алименты унижают достоинство женщины и что все отношения, включая случайные сексуальные связи, должны получать одинаковую правовую защиту[697].

Ее предложение широко обсуждалось и столь же широко критиковалось. Бранденбургский в своей речи, обращенной к Женотделу, убедительно ответил, что государству потребуется не менее 120 миллионов рублей в год, чтобы поместить всех нуждающихся детей в государственные учреждения. Если бы государство обложило налогом всех взрослых мужчин, то сумма сбора с каждого человека была бы почти равна сумме нынешнего подоходного налога. «А значит, – рассуждал Бранденбургский, – начав с невинной цифры в 2 рубля в год на человека, мы кончим тем, что удвоим налоги». Бранденбургский добавил, что «это был бы самый непопулярный налог, который мы могли бы установить» среди крестьянства. «Предложенный план хорош, – заключил он, – но в настоящее время он неприемлем»[698].

Однако сопротивление крестьян повышению налогов было лишь частью проблемы. Крестьяне видели в основополагающих положениях Кодекса угрозу и вмешательство в их порядки. Все основные положения Кодекса – алименты, развод, положения о местах жительства – предполагали индивидуализированные, независимые социальные отношения, основанные на современной индустриальной экономике. Отражая историческое превосходство города над деревней, Кодекс предполагал семейные отношения, фундаментом которых служил наемный труд. Кодекс просто не мог быть справедливо применен в сельской местности.

Крестьяне в принципе не возражали против вмешательства государства в социальные дела. Один из делегатов ВЦИК от Тульской губернии предложил, что если ответственная сторона из членов двора не может платить алименты или содержание, то государство должно компенсировать разницу. Крестьянка с Урала писала: «Нет необходимости назначать алименты матери ребенка, родившегося от союза с женатым мужчиной. Ребенок в таких случаях должен быть отдан в детский дом»[699]. Если государство хотело поддерживать внебрачные связи, внебрачных детей и сексуальную «свободу» и не настаивало на том, чтобы семья несла ответственность за последствия, крестьяне не возражали. Однако до тех пор, пока государство не могло «восполнить разницу», и крестьянам, и группе женских интересов не оставалось ничего другого, как защищать традиционную семью.

Прогрессивным юристам быстро надоели такие взгляды. Бранденбургский заявил, что уральская крестьянка предложила «чудовищное решение»: «Это устаревшее положение, существующее в буржуазном праве», – пренебрежительно заметил он[700]. Крыленко, в порыве раздражения на крестьян, разразился следующими словами: «Мы слышали предложения, на которые можно только пожать плечами. Эти предложения устанавливают пределы развода, сохранение и обязательность брака во имя двора, обязательность брака, установленную законом, и не принимают во внимание фактический брак. Это просто показывает характер мышления людей»[701].

Прогрессивные юристы были в определенной степени ослеплены собственными идеалами. Они спешили приветствовать «новые, революционные формы жизни», хотя на самом деле социальная реальность была гораздо сложнее. Они были нетерпимы к «отсталым» идеям женщин и крестьян, хотя, по иронии судьбы, эти группы бессознательно несли послание, которое должен был понять любой марксист: пока государство не возьмет на себя большую роль в социальном обеспечении, пока сельскохозяйственные отношения не будут основаны на наемном труде, ни крестьяне, ни женщины не будут готовы принять материальные последствия большей социальной свободы.

Протекционисты признавали печальные последствия свободы; они сочувствовали жалобам женщин и крестьян. Но у них не было альтернативной программы проекту Кодекса. Будучи марксистами, они понимали, что Россия слишком отстала, чтобы реализовать такой проект, но при этом отрицали выход, который подсказывала логика, учитывая их позицию: решение принять законы, которые соответствовали бы социальной действительности. Крестьянское обычное право соответствовало социальной действительности в деревне, отражая и укрепляя веками сложившиеся патриархальные отношения. И не случайно многие предложения работающих женщин и крестьян напоминали наиболее репрессивные черты дореволюционного семейного права. Однако, будучи социалистами, протекционисты явно считали эти альтернативы неприемлемыми.

Прогрессивные юристы, такие как Крыленко, ударили по этому слабому месту в позиции протекционизма. Крыленко проницательно заметил, что, выступая против проекта, протекционисты на самом деле возражали против Семейного кодекса 1918 года. Бросив мощный вызов противникам призыва, Крыленко спрашивал: