Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

доказательством «брака». Более того, Розенберг опасался, что при признании фактического брака «уничтожается понятие брака – формального института»[641].

По мере того как юристы и партийные чиновники пытались дать определение, не зависящее от акта регистрации, «брак» оказывался все более трудноуловимым понятием. Некоторые юристы с самого начала считали задачу определения безнадежной. Член Верховного суда Винокуров утверждал, что перечислить основные признаки брака невозможно, поскольку они «комбинируются в самом причудливом разнообразии». Только суд может решать в каждом конкретном случае, существует ли брак[642]. Юрист Рындзюнский утверждал, что брак – это не юридический акт, а «форма жизни», и ни брак, ни жизнь не подлежат точному юридическому определению[643]. Ларин, косвенно ссылаясь на страшную нехватку жилья в городах, с юмором отметил, что если признать критерием брака совместное проживание, то «этот закон для значительной части населения, при его обязательном проведении в жизнь, будет приводить к состоянию девственности и непорочности»[644]. А Вольфсон утверждал, что определение только усложнит судебный процесс и будет плодить «чисто метафизические споры о том, что есть брак и что не есть брак»[645].

Однако юристы и партийные функционеры, не успокоившись советом Вольфсона, предложили дикое количество определений для включения в проект Кодекса. Суральский, член Коллегии адвокатов, считал, что брак основывается на трех элементах: физическом союзе, совместном хозяйстве и «священном или духовном обещании»[646] – странно старомодное определение для советского юриста. Сольц, что неудивительно, настаивал на том, что регистрация должна быть признаком брака[647], в то время как Нахимсон, председатель Ленинградского губернского суда, подчеркивал продолжительность, стабильность и признание третьей стороной[648]. Белобородов, естественно, поддержал определение НКВД, которое Рындзюнский не замедлил назвать «наилучшим доказательством бесплодности юридического определения брака»[649]. Васильев-Южин утверждал, что важнейшим признаком брака являлось рождение ребенка[650]. Крыленко, испуганный мыслью о том, что каждый сексуальный союз, приводящий к беременности, будет считаться браком, посчитал идею Васильева-Южина «чепухой»[651]. Винокуров не замедлил сообщить Васильеву-Южину, своему заместителю в Верховном суде, что в его определении отсутствует «понятие брака как общественное отношение между мужчиной и женщиной», а значит, оно явно немарксистское[652]. Бранденбургский, оглядывая бескрайнее поле противоречивых формулировок, отчаялся когда-либо прийти к работоспособному и приемлемому определению[653].

Однако в итоге юристы пришли к компромиссу, основанному на предложении самого Бранденбургского. Включая в себя наиболее часто упоминаемые признаки брака, определение фактического брака в новом Кодексе предусматривало ведение общего хозяйства, совместное воспитание детей и выражение супружеских отношений перед третьим лицом[654]. Хотя это определение достаточно близко соответствовало признакам традиционного брака, в ходе дискуссии обнаружился широкий спектр мнений – от «священного обещания» у Суральского до щедрого приравнивания каждой беременности к браку у Васильева-Южина. При том что юристы в итоге приняли довольно консервативные критерии брака де-факто, дебаты продемонстрировали разнообразие юридических мнений о роли и значении брака в советском обществе.

Развод, алименты и совместное имущество

Если вопрос о фактическом браке и его определении приковывал внимание ученых-юристов, то вопросы алиментов и имущества вызывали горячий интерес у неакадемических участников дебатов. И крестьяне, и женщины придерживались твердых, хотя и диаметрально противоположных взглядов относительно экономических аспектов брака.

Крестьяне отрицательно относились к разводам как по социальным, так и по экономическим причинам. Сама концепция развода была им чужда, поскольку ставила под угрозу существование двора как основной производственной единицы. Волков, крестьянский делегат на сессии ВЦИК 1926 года от Иваново-Вознесенской губернии, рассказал, что недавно жена написала ему о соседке, муж которой вдруг решил развестись. «Извините, – воскликнул Волков с недоуменным возмущением, – его что-то должно связывать, чтобы он не мог просто сказать, что жить с женой не хочу»[655]. Крестьяне беспокоились, что на весь двор будет возложена ответственность за уплату алиментов или содержания детей, которые был должен один из его членов. «Почему мы все должны платить?» – кричал почти каждый крестьянин, выступавший перед ВЦИК.

A. Т. Картышев, один из крестьянских делегатов, прямо заявил: «Мы не должны отвечать за грехи других. Братья, сестры, родственники, родители не должны отвечать за сыновей и других родственников». Он настаивал на том, что ВЦИК должен положить конец ситуациям, когда крестьянин вынужден продавать свою последнюю кобылу, чтобы оплатить содержание ребенка своего сына[656]. Блинов, крестьянин из Тамбовской губернии, категорически соглашался: «В крестьянском дворе лошадь продать нельзя, корову нельзя»[657]. Более бедные семьи просто не могли позволить себе платить алименты. Корытин, крестьянин из Смоленской губернии, утверждал, что развод не должен разрешаться без веских причин. Возможно, в городах развод не имел большого значения, с неодобрением заметил Корытин, но для крестьянина он был чрезвычайно важен. «Редко кто живет один, – говорил он. – Муж и жена живут со всей семьей, и поэтому в случае развода страдают все. Почему мой брат должен страдать, если я разведусь с женой и суд присудит мне платить?»[658]

Существенным препятствием для решения проблемы алиментов была экономическая неделимость двора. Крестьяне подчеркивали, что суд должен требовать выплату только из доли ответчика, но это создавало две проблемы. Во-первых, выделить долю ответчика было сложно, а то и невозможно. Во-вторых, его доля часто оказывалась недостаточной для удовлетворения потребностей женщины или ребенка. Два крестьянских делегата на сессии ВЦИК проявили тонкое понимание законов о собственности в проекте Кодекса и в Земельном кодексе, когда лукаво предложили подчинить двор тем же законам, что и городскую семью. Крестьянка, вступившая во двор мужа после замужества, не должна была иметь права на полную долю в имуществе семьи. Пусть ее права, как и права домохозяйки, будут ограничены имуществом, приобретенным в браке. Костенко, крестьянин с Северного Кавказа, дерзко предложил отменить раздел Земельного кодекса, который давал женщинам полное право собственности на имущество двора[659].

Протекционисты с пониманием относились к жалобам крестьян, но не поддерживали никакого ущемления прав женщин. С марксистской точки зрения они утверждали, что развод недопустим как в деревне, так и в городе. Свободные отношения – это хорошо, утверждал один из делегатов на сессии ВЦИК 1926 года от Тамбовской губернии, если речь не идет о детях. Он сформулировал проблему прямо: «Приходит <..> женщина и говорит: „Вот, товарищ дорогой, вы у меня ночевали, и от этого получилось „уа-уа“, – пожалуйста, обеспечьте его“. А он на это говорит: „Пошла вон“. Женщины не могли взыскать алименты, потому что мужчины переезжали, чтобы не попасться судебному исполнителю»[660]. И даже если мужчина платил свою долю, типичный объем