Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

Получение легального аборта

Декрет 1920 года выявил скрытые до того потребности женщин. Толпы женщин переполнили советские медицинские учреждения, требуя абортов. Поначалу несколько губернских отделов ОММ пытались отсеять просительниц, разрешая аборты только по медицинским показаниям[727]. В январе 1924 года Наркомат здравоохранения попытался навести порядок среди местных чиновников. Каждому губернскому ОММ было предписано создать комиссию, состоящую из врача и представителей ОММ и Женотдела, которая должна была решать, кому делать аборт. Этим комиссиям было прямо предписано разъяснять каждой женщине, с которой они беседовали, опасность аборта для здоровья и его негативное воздействие на общество.

Учитывая нехватку ресурсов в больницах и огромный спрос на аборты, комиссиям были даны специфические критерии. В первую очередь они должны были выбирать женщин с медицинскими проблемами. Второй приоритет отдавался здоровым женщинам, имеющим социальное страхование (застрахованным). Страхование полагалось рабочим и служащим и их семьям, но не распространялось на студентов, прислугу, ремесленников, представителей свободных профессий (писателей, художников и т. д.), крестьян и незарегистрированных безработных. Среди застрахованных на первом месте стояли одинокие безработные женщины, зарегистрированные на бирже труда, затем в порядке очередности следовали одинокие работающие женщины, имеющие хотя бы одного ребенка, замужние работницы, имеющие трех и более детей, домохозяйки из рабочего класса, имеющие трех и более детей, а потом все остальные застрахованные женщины. Незастрахованные женщины должны были приниматься после застрахованных в том же порядке, как указано выше. Крестьянки рассматривались наравне с домохозяйками из рабочего класса[728].

Критерии были сформулированы в соответствии с иерархией, основанной на классовом положении и социальной уязвимости. Рабочим отдавалось предпочтение перед всеми остальными социальными группами, а незамужние и безработные получали высший приоритет. Список указывал, каких женщин государство считало наиболее достойными аборта, отдавая предпочтение наемному труду и социальной нужде. Крестьянки были отнесены к домохозяйкам из рабочего класса, поскольку и те и другие выполняли неоплачиваемую работу по дому. Незамужние и безработные – социально нуждающиеся группы – имели больше всего прав на аборт, за ними следовали многодетные женщины из рабочего класса. Замужние женщины с одним или двумя детьми меньше претендовали на ограниченные медицинские ресурсы государства. В этом смысле списки приоритетов полностью соответствовали официальным представлениям об абортах начала 1920-х годов: в глазах государства безработица, риск рождения ребенка вне брака и бедность толкали женщин на аборт. Наркомат здравоохранения распределял свои услуги соответствующим образом.

Чтобы получить право на аборт, женщина должна была пройти сложную бюрократическую процедуру. Нужно было собрать документы, подтверждающие беременность, место работы, место жительства и семейное положение. Безработным требовалось подтвердить свой статус на бирже труда. Некоторые женщины пытались обойти бюрократию, обращаясь к врачам с просьбой сделать аборт за плату, и многие врачи шли навстречу. В начале 1920-х годов возникла значительная путаница в вопросе законности таких «частных» абортов. Декрет 1920 года не разрешал врачам делать аборты вне зарегистрированной больницы, но Уголовный кодекс 1922 года запрещал аборты только в «непригодных условиях», оставляя вопрос «пригодности» комнаты, частного дома или конторы открытым для толкования. В 1923 году Московский отдел здравоохранения привлек к ответственности нескольких врачей, делавших аборты на дому, но многие чиновники от здравоохранения считали, что, учитывая высокий спрос на аборты, длинные очереди и ограниченное количество мест в больницах, врачам следует разрешить делать аборты в любом месте, соответствующем санитарным нормам[729]. Однако в январе 1924 года Наркомат здравоохранения специально постановил, что под «пригодными» условиями подразумевается только больница[730]. Таким образом, врачи могли продолжать делать частные аборты за плату, но только в государственных медицинских учреждениях. Однако путаница сохранялась, и Уголовный кодекс 1926 года мало что сделал для ее устранения: заменив слово «непригодные» на «антисанитарные», он по-прежнему оставлял привлечение к ответственности на усмотрение судов[731].

После того как женщина получала разрешение на аборт, сама операция была относительно безопасной. Женщины редко умирали от больничного аборта. В Москве аборт был безопаснее, чем роды: вероятность умереть от инфекции после родов была в 60–120 раз выше, чем после аборта[732]. Однако от 15 до 30 % женщин все же сталкивались с потенциально серьезными осложнениями, включая кровотечение, воспаление, лихорадку и повышенный риск выкидыша в будущем[733]. Из-за бедности, недоедания и отсутствия медицинской помощи здоровье женского населения оставляло желать лучшего. Необнаруженные венерические заболевания, нелеченые вагинальные инфекции, неоднократные легальные и нелегальные аборты многократно повышали риск операции[734].

Сама операция, хоть и относительно безопасная, была мучительно болезненной. Она длилась от пяти до десяти минут и проводилась без анестезии. Врачи использовали метод дилатации и кюретажа, вводя инструмент через шейку матки и выскабливая стенки матки. Молодая женщина с тремя детьми, пережившая два аборта, так боялась очередного больничного аборта, что, забеременев снова, обратилась к акушерке. Попав в больницу с сильным кровотечением, она рассказала лечащему врачу, что обратилась к акушерке, потому что «…боялась боли. Я не могла снова ее вынести. Я уже перенесла несколько очень болезненных абортов и всегда с ужасом вспоминала эту страшную боль». Другая женщина описала свой опыт подобным образом: «Я легко переносила боль при родах, – вспоминала она. – Но боль от аборта была гораздо сильнее. <..> В течение двух недель (перед третьим абортом) я не могла ни спать, ни есть. Меня не покидала мысль о том, что меня снова ждала эта страшная пытка»[735]. Таня Мэтьюс представила пугающий рассказ о своем первом аборте, который был сделан в больнице ее собственным врачом за определенную плату. Сидя в приемной, она наблюдала, как каждые пятнадцать минут двери операционной открывались, и женщин вывозили на носилках. «Их лица были похожи на зеленовато-белые маски, на лбах блестели бисеринки пота». Затем настала ее очередь.

Доктор сказал: «Ну, ложитесь на стол. <..> Будьте хорошей девочкой и не кричите. Здесь не кричат». Мои ноги были связаны. <..> Я слышала голос Петра Ильича, отдававшего приказы помощникам. <..> Медсестра стояла рядом, держа меня за руки. <..> Острая, резкая боль пронзила меня. Я закричала, не осознавая этого. «Тихо! Тихо!» – услышала я суровый голос Петра Ильича. «Вы мешаете мне работать. Сделайте глубокий вдох. <..> Скоро все закончится», – приказал он, не прерывая своей работы. Я почувствовала ужасные царапающие движения какого-то инструмента внутри себя. Мои конечности стали слабыми и влажными от холодного, липкого пота. Я стиснула зубы, считая минуты, которые казались вечностью.

После окончания операции Мэтьюс слабым голосом спросила доктора: «Почему вы не сказали мне, что будете делать это без анестезии?» Он холодно