Читать книгу - "Женщины, государство и революция - Венди З. Голдман"

отстаивали строгую сексуальную мораль и были готовы добиваться ее соблюдения репрессивными мерами в отношении как мужчин, так и женщин. Отвергая некоторые из более прогрессивных черт советского семейного права, они стремились ограничить разводы, установить карательные меры за внебрачные связи и ограничить ответственность мужчин за внебрачных детей. По иронии судьбы они стремились восстановить многие черты патриархальной системы царского права.

Сексуальный консерватизм женщин был прямым следствием разрыва между законом и жизнью. Их материальное положение было настолько ненадежным, что они не могли позволить себе личную свободу, утверждаемую советским законодательством о разводах. Их собственные семейные доходы, шатко балансировавшие на тонкой грани, отделяющей обеспечение выживания от разорения, не могли выдержать потери мужской зарплаты. В этих условиях подавление внебрачной женской сексуальности отвечало не только мужским интересам, но и экономическим интересам всей семьи. Женский сексуальный консерватизм служил стратегией сохранения семьи как экономической единицы.

Отцовство

Как и вопрос алиментов, вопрос о коллективном и единоличном отцовстве также вызывал сомнения, как материального, так и морального характера. Различные группы придерживались любопытной смеси взглядов на этот вопрос. Костенко и Картышев, крестьянские делегаты сессии ВЦИК 1925 года, стремились свести к минимуму ответственность одной семьи и поэтому утверждали, что платить должны все мужчины, имевшие сексуальную связь с женщиной. По мнению Костенко, мужчины должны были нести ответственность за свои поступки; коллективное отцовство послужит сдерживающим фактором против мужской распущенности. Картышев, не скрывая своей симпатии к зажиточному крестьянину, опасался, что суды будут признавать отцом самого богатого человека, даже если он не является ответственной стороной[688]. Одна из женщин-делегатов утверждала, что коллективное отцовство лучше отвечает интересам ребенка. «Совместное содержание гарантирует, что женщина будет получать какую-то поддержку»[689]. Женотдел и люди, в него не входящие, – как мужчины, так и женщины, утверждали обратное: легче взыскать алименты с одного мужчины, чем с нескольких.

Яхонтов, юрист, поддержавший проект, решительно выступал за единоличное отцовство. Он утверждал, что матерям будет легче получить свои выплаты, и выразил недовольство тем, что некоторые выступают против признания фактического брака, поддерживая при этом коллективное отцовство: «Я удивляюсь тем товарищам, которые говорят об укреплении семьи и поддерживают совместное отцовство. Как могут развиваться нормальные отношения между матерью и ребенком, если суд присуждает отцовство пяти мужчинам, заявляя, что мать имела одновременные отношения со всеми пятью? Это вряд ли укрепит семью»[690]. Яхонтов считал коллективное отцовство более прогрессивным, чем одиночное, но утверждал, что эта система может работать только при высоком культурном и нравственном уровне населения. Страна, по его мнению, не была готова к такому положению.

Роль закона

Мнение о том, что страна слишком отстала в культурном плане, чтобы принять некоторые аспекты закона, разделяли многие юристы, особенно представители протекционистской группы. Они утверждали, что закон должен быть использован для того, чтобы направлять население к социализму. Красиков, самый ярый сторонник этой точки зрения, утверждал, что закон должен «вести население по определенным руслам и давать ясные нормы»[691]. Красиков утверждал, что пока государство не может взять на себя роль семьи, советское право, как и буржуазное, должно быть «принудительным приемом». «Это – не диссертация, не совет, это – не благочестивое, хорошее пожелание, – сурово наставлял он, – это – приказ, принуждение, директива, подлежащая исполнению»[692].

Юристы из протекционистской группы подозревали, что без четкого руководства народ либо впадет в распущенность, либо вернется к реакционному руководству церкви. Они не верили в спонтанность как в надежный источник революционных изменений. Красиков указывал, что в 1917 году многие люди не были готовы к отмене церковного брака, но «это не значило, что мы не должны были их вести за собой»[693]. Он также отметил, что, хотя население и проявляло стихийные тенденции к фактическому браку, это не обязательно было положительным явлением.

Прогрессивные юристы, напротив, придерживались позиции, что закон не может коренным образом изменить реальность жизни людей. Вольфсон прямо возражал нормативному взгляду Красикова на право своим либертарианским утверждением, что цель семейного права – «не в том, чтоб наставлять граждан в добром поведении». Если люди предпочитают фактическое сожительство, закон не может их удержать. Вольфсон писал: «Ошибка сторонников „нормативного“ брака заключается в своеобразном юридическом фетишизме, в уверенности в том, что теми или иными определениями закон может изменить жизнь»[694]. В основе такого подхода, однако, лежала воодушевляющая вера в то, что новые формы существования являются позитивным свидетельством продвижения к социалистическому обществу. Бранденбургский с оптимизмом предсказывал: «Несомненно, мы движемся к прекращению вмешательства государства в социальную жизнь людей. <..> Нелепо говорить, что формы могут укрепить брак или придать ему большую непрерывность. Этого не достигли даже буржуазные страны»[695]. Таким образом, взгляд Бранденбургского на право имел две составляющие. Во-первых, закон не мог создать стабильный брак, даже если бы это было желательной целью. Право было, по сути, надстроечной формой, которая развивалась из основных условий жизни. Во-вторых, эти новые формы жизни были желательны, поскольку указывали на снижение роли семьи, закона и государства.

Бранденбургский и прогрессивные юристы поддерживали либертарианскую идею права. Новые советские граждане стихийно двигались к более свободным формам общественных отношений, и долг закона состоял в том, чтобы отразить эту позитивную тенденцию. Красиков, представлявший протекционистов, напротив, мало верил в стихийное движение масс к социализму. Право должно было устанавливать предписывающие нормы, которые учитывали бы и в конечном счете исправляли отсталый характер советской социально-экономической жизни[696].

«Новая революционная жизнь», или «Разрушенный семейный очаг?»

Новый Кодекс о браке, семье и опеке был окончательно ратифицирован ВЦИК в ноябре 1926 года и принят в качестве закона в январе 1927 года. В последней попытке помешать его принятию Рязанов попытался добиться исключения из окончательного варианта признания фактического брака, но делегаты проголосовали против этого предложения. Окончательный вариант Кодекса отличался от проекта в некоторых незначительных деталях, но наиболее важные положения: признание фактического брака, установление совместной собственности и упрощенная процедура развода – были сохранены. В отличие от проекта, в окончательном варианте указывалось, что регистрация брака отвечает интересам государства и общества, и предлагалось четкое определение фактического брака, основанное на совместном проживании, ведении общего хозяйства, совместном воспитании детей и признании брака третьими лицами. Вместо неограниченного срока алиментов, установленного Кодексом 1918 года и последующими проектами, выплаты алиментов были ограничены для нетрудоспособных одним годом, а для нуждающихся или безработных – шестью месяцами. Были несколько расширены права и обязанности по содержанию, в них включили не только нуждающихся братьев и