Читать книгу - "Избранные работы по русской философии, политике и культуре - Алексей Алексеевич Кара-Мурза"

гимназических или университетских друзей сына. Однако в 1909 г. Ореус-старший скончался, и лифляндская могила литераторами обеих столиц на некоторое время была забыта.

Впрочем, летом 1906 г. могилу Коневского неоднократно посещал живший в Зегевольде с родителями и двумя младшими братьями 15-летний Осип Мандельштам. Его «свёл» с Коневским (заочно, конечно) близкий знакомый покойного поэта Владимир (Вольдемар) Гиппиус, преподававший юному Мандельштаму русскую словесность в Тенишевском училище. Характерный портрет Гиппиуса («формовщика душ») в «Шуме времени» Мандельштама принадлежит к лучшим образцам «северянской прозы» XX столетия: «У него (В.В. Гиппиуса. – А.К.) было звериное отношение к литературе, как к единственному источнику животного тепла. Он грелся о литературу, терся о нее шерстью, рыжей щетиной волос и небритых щек. Он был Ромулом, ненавидящим свою волчицу, и, ненавидя, учил других любить ее»[616]. И далее: «Власть оценок В. В. длится надо мной и посейчас. Большое, с ним совершенное, путешествие по патриархату русской литературы от “Новикова с Радищевым” до Коневца раннего символизма (курсив мой. – А.К.) так и осталось единственным»[617].

Образ лесного, «тенистого» кладбища в Зегевольде, на котором был похоронен Иван Коневской, появляется уже в стихотворении Мандельштама «Среди лесов унылых и заброшенных…» (1906), открывающем первый том его Собрания сочинений. Это стихотворение было написано юным Мандельштамом под впечатлением от революционных событий 1905–1906 гг. в Прибалтийских губерниях. Парадокс: их активнейшим участником был отправленный за это в кандалах на иркутскую каторгу мой второй дед (по матери) – латышский социал-демократ Вольдемар Янисович Бисениекс (1884–1938).

Читаем у 15-летнего Мандельштама, увлеченного в Зегевольде радикальными идеями:

Среди лесов, унылых и заброшенных,

Пусть остается хлеб в полях нескошенным!

Мы ждем гостей незваных и непрошенных,

Мы ждем гостей!

………………………………………………

Они растопчут нивы золотистые,

Они разроют кладбище тенистое (sic! – А.К),

Потом развяжет их уста нечистые

Кровавый хмель![618]

Связь этого стихотворения с образом погибшего в Зегевольде Коневского подтверждают и слова из мемуарной книги Мандельштама «Шум времени»: «В тот год, в Зегевольде, на курляндской реке Аа стояла ясная осень с паутинкой на ячменных полях. Только что пожгли баронов, и жестокая тишина после усмиренья поднималась от спаленных кирпичных служб <…> В кирпично-красных, изрытых пещерами слоистых берегах германской ундиной текла романтическая речка. <…> Жители хранят смутную память о недавно утонувшем в речке Коневском. То был юноша, достигший преждевременной зрелости и потому не читаемый русской молодежью; он шумел трудными стихами, как лес шумит под корень. И вот, в Зегевольде <…> я по духу был ближе к Коневскому, чем если бы я поэтизировал на манер Жуковского и романтиков»[619].

Очевидны и более поздние «переклички» поэтических размышлений Мандельштама со стихотворными интуициями Коневского. Вот, например, слова Коневского из стихотворения «Соборная дума» (март 1899 г.):

И как нам отбиться от волка лихого,

Которого тягостный глад

Снедает – от Времени серо-глухого?

Скажи, о бездольный мой брат![620]

И хорошо известная вариация на эту же тему в гораздо более известном стихотворении Мандельштама 1931 г.:

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

………………………………………………

Уведи меня в ночь, где течет Енисей,

Где сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет[621].

А вот еще одна «тема Коневского» – о «крови», как «строительнице жизни», заданная в стихотворении «Наброски оды» (январь 1900 г.):

И крови мерное теченье

Приемлет тела, солнца жар,

И в сердце плеск круговращенья

Кипит, как в небе звездный шар.

По сердцу, по среде томится

И вместе вне и вдаль стремится

Строительница жизни кровь,

Ей в срок урочный возвращаться,

Чтоб вновь извне обогащаться,

Чтоб ткать живые ткани вновь[622].

И реакция Мандельштама на эту, предложенную Коневским тему в знаменитом стихотворении «Век» (1922):

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей…[623]

…Новый этап активного «паломничества» к могиле Коневского начался в 1911 г. Тогда, в июле, в десятую годовщину со дня гибели поэта, его могилу в Зегевольде-Сигулде, после нескольких дней поисков, разыскали Валерий Брюсов и его подруга Нина Петровская. Она потом вспоминала: «В одну из наших совместных летних поездок Брюсов предложил мне поехать в Ливонскую Швейцарию (поблизости от Риги на берегу реки Аа), на могилу Коневского. Он не любил ни кладбищ, ни могил, и меня это желание удивило. В жаркий июльский день мы стояли на берегу Аа. Чуть заметные воронки крутились на сверкающей солнцем и лазурью воде. – В одну из них втянуло Коневского, – сказал Брюсов, – вот в такой же июльский день… вот под этим же солнцем..»[624]

«Потом мы пошли на кладбище, – продолжает Петровская. – Зеленым шумящим островом встало оно перед нами: низенький плетень, утопающий в травах, ни калитки, ни засова – только подвижная рогатка загораживала вход – и то, верно, не от людей, а от коров… Совсем у плетня скромный черный крест за чугунной оградой – на плите венок из увядающих полевых цветов, а над могилой, сплетаясь пышными шапками, разрастается дуб, клен и вяз. Брюсов нагнулся, положил руку на венок, долго и ласково держал ее так и оторвал несколько травинок от венка. Я знаю, что он очень берег их потом»[625].

13 июля 1911 г. Брюсов написал стихотворение «На могиле Ивана Коневского»:

Я посетил твой прах, забытый и далекий,

На сельском кладбище, среди простых крестов,

Где ты, безвестный, спишь, как в жизни, одинокий,

Любовник тишины и несказанных снов.

Ты мне сказал: «Я здесь, один, в лесу зеленом,

Но помню, и сквозь сон, мощь бури, солнца, рек,

И ветер, надо мной играя тихим кленом,

Поет мне, что земля – жива, жива вовек![626]

Вернувшиеся в Москву Брюсов и Петровская сообщили о своей находке друзьям. По-видимому, в числе первых сорвался в Зегевольд мой дед, Сергей Кара-Мурза, давний поклонник поэзии Коневского. Через год, в связи с празднованиями 10-летия издательства «Гриф», он напишет в юбилейной заметке