Читать книгу - "Из переписки моих родственников. Военные годы: 1941-1945 - Ирина Валентиновна Роскина"

вас, я направил их не до востребования, а по домашнему адресу.

Огромное спасибо тебе, дорогая моя девочка, за то, что ты так подробно описала мне всё, что произошло. Ты представляешь, как все это важно было мне знать и как тяжела была полная неизвестность и отсюда непонятность события, к которому я совершенно не был подготовлен. Теперь я так ясно представляю себе обстановку последних дней Лешеньки. От этого, конечно, не становится легче, но все же, переживая эти дни мысленно, я как будто вместе с вами присутствую около него и прощаюсь с ним. Я писал в прошлый раз, что совершенно уверен, – и бабушка, и ты сделали все возможное, и сейчас, прочтя твое письмо, полон глубокой благодарности к вам обеим. Ты всегда была настоящей сестрой и помощницей Лешеньке, и такие вещи не пропадают на свете даром, – судьба вознаграждает нас за все доброе, что нам удается сделать другим.

Очень многое хотел бы я сказать тебе в связи с Лешиной смертью, очень многое всколыхнула она во мне. Поговорить и о нем, и о тебе, но в письме этого сделать, к сожалению, невозможно. Со смертью связано ощущение такой непоправимости, что оно как бы парализует и обезволивает все в человеке. И тогда рождается то настроение, которое сквозит у тебя – и самому не хочется жить. И нужно особое усилие, сильное внутреннее напряжение, заставляющее нас по иному, не по обычному, взглянуть и на смерть и на жизнь, чтобы возможно было преодолеть личное горе и хоть в некоторой степени посмотреть на все совершающееся объективно. И я все-таки скажу тебе одну вещь, которую ты допусти, хотя бы как гипотезу, но в которой сам-то я уверен: наше отчаянье не нужно им, им легче, когда мы представляем их живыми, здоровыми, веселыми. Представляем очень конкретно и просто, в житейской обычной обстановке. Отчаянье ставит преграды, живая память – соединяет.

Дорогая моя Тусенька, как ни горько было читать твое письмо, я был рад увидеть твой почерк. Я думал, читая его, не только о нашем бедном мальчике, но и о тебе. Мне глубоко было жаль тебя, об этом я писал уже в прошлый раз. И теперь особенно ясно встала передо мною и ты и в больнице, и на кладбище. И страшно грустно, что я не мог быть с тобой, помочь не только Лешеньке, но и тебе в трудных твоих заботах. Пусть молотовский период нашей жизни был довольно сложным, и я во многом виноват перед тобой, все же не было дня, чтобы я о тебе не вспоминал. Я напишу тебе отдельно о себе и о нашей жизни. Конечно же, я тебя очень люблю. Но так сказать – еще не значит сказать всё. И я напишу тебе подробно, как я тебя люблю и как представляю наши отношения с тобой. Пиши мне тоже, родная. Поцелуй бабушку. Большое спасибо за всё Гоге и Фриде. Твой С.

240. Р. Н. Рабинович – Л. Д. Гринберг (из г. Йошкар-Ола в г. Верхняя Салда Свердловской обл.). 23 февраля 1943

Дорогая Лидусенька! Вчера получили Вашу телеграмму от 18.II. Как долго между нами длится сообщение! Завтра месяц, как он заболел, а еще нет письма, еще ты не знаешь подробностей нашего горя. Все собираюсь на кладбище, но Наташин бронхит не проходит, а одна я не решаюсь. Наташу просвечивали два раза, у нее глубокий разлитой бронхит, но, к счастью, tbc не обнаружено. Она на службу ходит, но здоровьем похвастать не может, часто голова болит, и я очень боюсь за ее учебу. И что делать ума не приложу – бросить службу? Ее со школой летом на два месяца пошлют в колхоз на работу в очень тяжелых и голодных условиях – опять не годится. Рабочая карточка тоже много значит, а она ее лишится. Все же выдают и продукты и понемногу и промтовары, а главное хлеб 800, вместо 400 гр. Очевидно с едой и вам очень тяжело. У нас обед в столовой на всех и завтраки тоже, так что дома я только одно готовлю блюдо, что чувствительно для кармана.

Лидочка, все, что ты пишешь о своих служебных успехах для меня маслом по сердцу. Пиши подробно обо всем. Обнимаю всех вас. Мама.

241. Л. Д. Гринберг – Р. Н. Рабинович (из г. Верхняя Салда Свердловской обл. в г. Йошкар-Ола). 27 февраля 1943

Дорогая моя мамуся, надеюсь, что вы получили мои письма, я послала заказные тебе и Наташе и телеграмму. Конечно, все это приходит с таким запозданием, что даже отдаленно не походит на личное общение. Твои письма, как правило, приходят на 15–17 день, а то письмо, которое ты адресовала Сереже и Катюше с описанием его болезни – пришло на 20-й день. Ты начала его писать в день Гришиной смерти, 27/I. Когда пришло твое письмо, я спросила ее – оказалось, что она не знала не только числа, но и месяца, когда это произошло, в лагере ей сказали только о самом факте. Но как эта такая большая девочка не поинтересовалась сама узнать, спросить о каких-либо подробностях, раз ее известили в такой сжатой форме – это меня просто поражает в ней. Есть ли это здоровая физиология молодости, которая не может думать о смерти даже самого близкого человека, – или равнодушие к прошлому, граничащее с младенческим восприятием жизни? О родителях она вспоминает всегда с улыбкой по поводу какого-нибудь комического эпизода, без всякой горечи.

Возможно, я тебе об этом уже писала, но меня это поражает каждый раз снова и снова и мне всегда режет слух, когда она, невольно в тон мальчикам, называет меня и Мару – мамой и папой.

Я все-таки их очень любила, Нину и Гришу, и для моего слуха это всегда звучит изменой.

Когда получилось такое страшное известие от тебя, мамочка, то первым моим душевным движением была мысль о тебе, конечно. Сколько же печальных дат может быть в году и постепенно их набирается так много, и все к весне, к расцвету новой жизни! Чем ты заполняешь теперь весь день, когда все расходятся на целый день?

Какие у тебя соседи, с кем ты общаешься, кроме своих? Как твое физическое состояние, изменилась ли ты за этот год?

И вот эти чувства гори и боли за Лешеньку я невольно перенесла на своих детей, мне они стали казаться дороже и ближе, мне захотелось им доставить сколько возможно большие удобства и не требовать с них много, как обычно. С остальными я еще могла выдержать ровный тон, но с